Страница 84 из 220
— Ну ладно, раз тебе любопытно. А под конец это вообще вдохновляющая история. Обнадёживающая. Эта женщина считала себя совершенной. И правда была совершенной красавицей. Но когда лишилась этих пальцев, пришла в отчаяние, в страшную депрессию. Лицо и тело у неё остались нетронутыми, такими же исключительными, как прежде, а она чувствовала себя изуродованной. Её представление о самой себе рухнуло. Та гордость, о которой я говорил, исчезла. Она больше не держалась высокомерно, не язвила. Но когда поняла, что её всё ещё хотят, всё ещё очень ценят, когда поняла, что на свете есть заботливые мужчины, способные судить о женщине в целом и не замечать небольшого уродства тут или там, она была глубоко благодарна за то, что потеряла не больше пальцев и не всю руку целиком, и эта благодарность сделала её страстной. Она отдавала всё, пока оставалась желанной.
Мучить Виду таким образом доставляет ему удовольствие. Хитрость в том, чтобы позволить ему играть в его психологические игры, пока она ловко ведёт свою. Если слишком упорно ему противиться, с убийственным презрением, он прибегнет к насилию, с которым она, возможно, не сумеет справиться. С другой стороны, если уступит слишком быстро, он заподозрит, что её покорность — лишь уловка, чтобы побудить его ослабить бдительность. Интуиция подсказывает ей: он рассчитывает ломать её не сразу и предвкушает, как нанесёт ей одну за другой трещины по самоуважению и духу. Чтобы поставить Дикона в уязвимое положение, она должна очень медленно гнуться под его запугиванием, пока он не уверится, что в конце концов она капитулирует, но с ровно таким сопротивлением, чтобы завоевание оставалось волнующим.
— Если мне придётся слушать эту хрень, — говорит она, — без каберне не обойтись.
Она садится напротив него и берёт бокал, который он ей налил.
Он улыбается и поднимает свой бокал в тосте.
— За Белдена Бида. Он бы изумился, узнав, что стал сводником.
— Единственное, чем он стал, — это мертвецом.
— Тише, тише. Я не приму твоего признания.
— Это было не признание, а просто факт.
— Последнее, чего я хочу, — это чтобы ты оказалась в тюрьме, а не подо мной.
— Не будет ни того ни другого.
— Тогда у тебя остаётся только один вариант: я мёртв.
Она поднимает бокал.
— За это и выпьем.
— Ты сколько в себе? Метр шестьдесят два, шестьдесят пять? Кило пятьдесят?
— У меня нет весов.
— Я жму лёжа втрое больше твоего веса.
— От таких нагрузок у тебя может случиться инфаркт.
— От жима
тебя
у меня и правда может случиться инфаркт — до того ты хороша. Я рискну.
— По-твоему, так ухаживают за дамой?
— Начнёшь вести себя как дама — и я заговорю по-другому.
Она делает один, второй, третий глоток вина, потому что знает, как он это истолкует.
— Ты женат?
— Когда-то был, четырнадцать лет назад.
— Она одумалась?
— Взяла и померла у меня.
— Думаю, не от рака.
— А почему не от него?
— По тому, как ты это сказал.
— И как же я это сказал?
— Будто: «Ну да, бывает всякое дерьмо».
— А так оно почти каждый день и бывает.
— Она с лестницы свалилась?
— Ты меня забавляешь.
— Я не старалась.
— Этот наркоман, Лайл Сассман, вломился в дом, когда Таня была одна. Изнасиловал её, забил насмерть молотком, украл немного денег.
— Вы его поймали?
— На следующий день.
— Хорошая работа полиции.
— Камера домашнего наблюдения дала нам чёткую картинку.
— Он сам получил пулю при задержании?
— Мы нашли его в лесу, где он жил в палатке. К тому времени он уже покончил с собой.
— Повесился на ветке? Сбросился со скалы? Поджёг себя?
— Коронер сказал, что, вероятнее всего, передозировка.
— «Вероятнее всего». Не слишком-то определённо для коронера.
— Сассман был бездомным наркоманом с длинным списком мелких краж за душой, без известной родни. Самое что ни на есть пустое место. На месте были героин, шприц, маленький набор для варки. В таком случае закон не требует токсикологии.
Она снова прибегает к вину, а потом говорит:
— Значит, ты не сказал ему, что у тебя в доме есть камера.
Он отпивает вина, ставит бокал и подаётся вперёд, положив на стол свои мускулистые руки.
— А ты и правда меня веселишь.
— Сколько Сассману заплатили за то, чтобы изнасиловать и убить её?
— Сто авансом, потом ещё четыреста плюс десять пакетиков героина, когда дело будет сделано. Ты ведь такая умная — может, угадаешь настоящую цену?
— Как только ты узнал, что Таня мертва, ты поехал к палатке Сассмана. Наверное, ты даже не взял с собой эти четыреста. Только один пакетик героина.
Подливая себе вина, Дикон говорит:
— Десять пакетиков ему уже были ни к чему.
— Ты смотрел, как он варит героин и колет себе.
— Он был так счастлив, что я доволен.
Вида говорит:
— Наверное, героин ты взял у Белдена Бида.
— Мой кузен был главным человеком по этой части во всём округе. Он отдал мне это бесплатно — в знак семейной солидарности.
— Либо он, либо ты подмешал в пакетик что-то такое, чтобы Сассман наверняка умер.
Пододвигая бутылку к ней, Дикон говорит:
— Дигитоксин.
— Значит, через несколько минут у него случился мощный сердечный приступ.
— Почти сразу. Захлебнулся собственной рвотой. Дорогуша, словно ты там была. Ну и штучка же ты.
— Обошлось тебе всего в сто долларов.
— Даже не в сто. Перед тем как уйти из палатки, я забрал назад семьдесят шесть баксов, которые он не успел потратить.
— Бережливый какой.
— Копейка рубль бережёт. Так что избавиться от Тани мне стоило двадцать четыре доллара. Ну а потом, конечно, были похоронные расходы, хотя я и тут прилично сэкономил: кремация и маленькая урна обошлись дешевле, чем бальзамирование и гроб.
Наливая себе ещё вина, которого не собирается пить, Вида позволяет бутылке один раз звякнуть о бокал. Дрожь она не переигрывает, не изображает её слишком долго.
— Почему тебе так сильно хотелось избавиться от Тани?
— Ты бы не спрашивала, если б знала её.
— Но я её не знала.
— Она не была такой искристой собеседницей, как ты. Всё твердила и твердила про детей.
— Она хотела ребёнка?
Он тихо отбивает пальцами обеих рук по столу дробь, похожую на барабан дождя по крыше.
— Не затыкалась об этом. Я трахал эту суку не для того, чтобы делать детей. Я трахал её, чтобы трахать. У нас были разные представления о цели брака.