Страница 70 из 220
— Мне так жаль, — говорит Вида. — Тебе нелегко.
— Какой бы он ни был, — говорит Анна, — он всё-таки мой отец. Но теперь...
— Мне жаль, — повторяет Вида, не находя слов.
— Я больше не могу на него смотреть.
Анна спускается с крыльца, и Вида идёт за ней к мотоциклу.
— Сколько человек в этом участвовало?
— Не знаю. И тебе лучше не знать. Просто держись подальше от Обри Норленда. Я почувствовала, что должна тебя предупредить. И вообще держись подальше от города, как до Хосе. Устрой себе жизнь здесь.
Вида не отступает.
— Тем мальчишкам, что бросали бутылки, не предъявили даже самого пустякового обвинения.
— Если бы их обвинили, пусть даже как несовершеннолетних, было бы судебное разбирательство. Они не могли рисковать расследованием, показаниями под присягой, ничем подобным. Поэтому нужно было представить всё так: мальчишки есть мальчишки, никого обидеть не хотели, в сущности хорошие ребята, ужасно жалеют о своей дурацкой выходке — незачем ломать им жизнь.
Надевая шлем, Анна говорит, а Вида отвечает ей:
— Похоже, окружной прокурор тоже с ними. Может быть, и шериф.
— Этого никак не узнать. Это не весь Кеттлтон. Это небольшая группа. Но кто из них продажен, а кто нет, понять невозможно.
Вида продолжает:
— На поминальной службе кто-то сказал, что один из тех мальчишек — Морган Слайк. Он живёт с родителями на дороге Лонг-Вэлли, милях в десяти-двенадцати от города. Учится в старшей школе Лонг-Вэлли.
Отразившись в визоре шлема, последний багровый свет в небе скрывает лицо этой женщины и придаёт ей новое, менее прекрасное обличье — будто перед Видой вовсе не просто мортицианка, а какое-то окровавленное Явление, пришедшее с дальнего берега реки, по которой гондолы везут пассажиров лишь в одну сторону, а гондольеры вроде неё возвращаются в этот мир уже в одиночку.
— Да. А ещё один из тех мальчишек, Деймон Орбах, — сын Перри Орбаха, крупнейшего землевладельца в округе. Не глупи, Вида. Что бы ты ни сделала, Хосе это не вернёт. Когда на кону миллиарды долларов, справедливость существует только та, которую можно купить.
— Правду нельзя подавлять вечно, — говорит Вида. — Она всё равно выйдет наружу.
— Но даже если выйдет, большинство всё равно предпочтёт поверить в ложь, потому что правда слишком тяжела в сравнении с лёгкостью лжи. — Анна запускает руку в карман куртки. — Я не знаю, что это значит. — Она вытаскивает сложенный листок белой бумаги. — Я думала вообще не отдавать тебе это. Я пришла только предупредить, чтобы ты никому не доверяла. Не хочу подтолкнуть тебя к какой-нибудь глупости. Но это лежало в кармане рубашки, которая была на Хосе в тот день. Это принадлежало ему… а он принадлежал тебе… так что...
Вида разворачивает листок из блокнота размером пять на шесть дюймов и читает семь слов, написанных не рукой Хосе:
— … две луны солнце дух под дымящейся рекой.
Она поднимает взгляд на гостью, чьё лицо по-прежнему скрыто отражением заката.
— Что это значит?
— Я поспрашивала, — говорит Анна. — Осторожно. Ни у кого это ни с чем не связано. Может, это вообще ничего не значит.
— Нет. Это что-то значит, — говорит Вида, потому что эти слова отзываются в ней смутным советом, услышанным когда-то давно.
— Может, тебе будет лучше решить, что не значит.
Кровавый свет соскальзывает с визора, когда Анна Лагаре забирается на мотоцикл, и всё же кажется, будто лица у неё нет вовсе. Когда она заводит двигатель, в глубине шлема видны лишь два бледных серпа, отчасти обозначающие глазницы, которые кажутся пустыми.
Когда она уезжает, одинокая фара ведёт её по грунтовой дороге, через луг, прочь — в мир, который пошёл вкривь и вкось.