Страница 59 из 220
знаете, зачем приехали, но я и правда ничего не понимаю.
Ещё мгновение назад он безуспешно искал способ её умиротворить. Теперь же на её улыбку и на уступку, которую она сделала, перейдя на его имя, он реагирует извращённо. Его бог — власть, и у него не хватает ни великодушия, ни внутренней свободы, чтобы построить отношения приятнее тех, что он сам же задал, приехав на грохочущем, форсированном Pontiac Trans Am и заявив, что ему нужно с ней поговорить. Прежде холодновато-официальный, теперь он говорит ледяным тоном, снова повторяя:
— Мы оба знаем, зачем я сюда приехал.
Будто тупое повторение превращает его слова в догмат Церкви Нэша, который нельзя подвергать сомнению.
Вида ждёт, не говоря ни слова.
Она ждала годами, пока в её жизнь не вошёл Хосе Ночелобо и не стал её любовью, её возлюбленным; ждала, не зная ни его имени, ни того, как он будет выглядеть, но терпеливо жила дальше, уверенная, что невинным и раскаявшимся достаётся счастье — обещание, вплетённое в основу и уток этого сотканного мира. Почти год назад, когда Хосе у неё отняли после всего лишь десяти месяцев, проведённых вместе, её горе было безмерным, но не сломило её. Надежда — броня против отчаяния, а терпение, как учил её дядя, — та полировка, которая не даёт этой броне тускнеть. Нам не дано знать окончательное «почему» чего бы то ни было, но, если приучить себя читать сложный узор ткани, которую ткёт время, увидишь в ней рисунок, способный и утешить, и вдохновить.
И потому после смерти Хосе Ночелобо Вида терпеливо ждёт всего доброго, что обещано ей впереди, — так же, как теперь ждёт в кресле-качалке, пока помощник шерифа Дикон скажет что-нибудь ещё.
Устремив на неё взгляд, который должен был бы ударить, но ударяет не сильнее тени, он произносит:
— Белден Бид.
Озадаченно она говорит:
—
Belt and bead?
Ремень и бусина?
Его руки соскользнули с подлокотников на бёдра и теперь сжаты там в кулаки так, что костяшки побелели.
— Мне понадобилось время, чтобы понять, что, должно быть, произошло, и ещё больше времени, чтобы найти этому доказательства, но я знаю то, что знаю, и
вы
знаете то, что знаю я, и у вас нет ни единого шанса уйти от последствий.
Он смотрит туда, на луг, на то место, которое по значимости уступает только тому, где похоронен дядя Огден.
— Работёнка была бы не из лёгких, не будь у вас того экскаватора-погрузчика.
— Ремень и бусина, — повторяет она скорее для себя, чем для него, будто пытаясь осмыслить эти три слова.
Дикон встаёт, разжимает кулаки и вытирает ладонь о рубашку — но тут же понимает, что пятно пота выдаст его тревогу. Он не так уж уверен в себе, как хочет казаться.
— Белден Бид был моим кузеном, — говорит он ровным голосом, будто нарочно выдавливая из него всякое чувство, возможно в возмещение потной ладони и чтобы убедить её, что он пришёл по делу и добьётся своего. — Мы с Белденом родились в один месяц, в один год. Росли вместе, были друг другу лучшими друзьями. Я стал служителем закона, а он стал тем, кем стал, но мы не отдалились друг от друга. По-своему мы остались близки. Я прикрывал Белдена, а он, когда мог, облегчал мне жизнь.
Дикон пересекает веранду, спускается по ступенькам во двор, поворачивается и смотрит на неё снизу вверх, туда, где она стоит у перил.
— Я хочу того, чего хочу, и хочу, чтобы между нами всё прошло гладко, как стекло. Сегодня я приехал, чтобы вы знали, чем всё обернётся. Обдумайте своё положение, пока не поймёте до конца, что для вас есть только один путь. Я дам вам время. Сегодня я был резковат. Когда мы договоримся об условиях нашей сделки, я таким не буду. Вы увидите, что я вполне уживчив. Со мной вы будете довольны — а если нет, то только потому, что сами не захотите.
Он подходит к Trans Am, открывает дверцу, снимает ковбойскую шляпу и, крутанув, швыряет её на пассажирское сиденье.
Прежде чем Дикон садится в машину, Вида спрашивает:
— Чего вы от меня хотите?
— Посмотрите на себя в зеркало. У вас есть то, что мне нужно, а вам нужно то, что могу дать я — теперь, когда вы уже почти год одна.
— Скажите прямо: чего вы хотите?
— Покорности, — отвечает он.
Она смотрит, как он уезжает, пока Trans Am не скрывается из виду, пока не оседает поднятая им пыль и воздух снова не становится прозрачным.