Страница 4 из 220
Очень давно река здесь была не только шире, но и текла медленнее, потому что уклон уменьшался настолько, что стремительная вода почти останавливалась, образуя небольшое озеро — по-видимому, около пятидесяти ярдов шириной и трёхсот ярдов длиной. Дальше земля снова уходила вниз, и поток, набрав скорость, мчался прочь. На протяжении столетий, пока сохранялось такое положение, успокоившаяся вода осаждала наносы, принесённые с гор, прежде чем устремиться дальше, и так создала этот участок, которым её дядя десятилетиями зарабатывал себе на жизнь.
Возможно, сто или двести лет назад что-то изменило русло реки — может быть, сейсмическое событие, — и восточная сторона озера обрушилась. Вода устремилась по этому внезапному новому уклону, осушив приподнятую часть озера, которую теперь и разрабатывает Вида.
Многие драгоценные камни тверды, плотны, неподвластны износу, которому Природа подвергает всё остальное. Высвобождаясь при выветривании, они могут переноситься водой на огромные расстояния и скапливаться в руслах рек, дельтах или на дне океанов — в том, что называют «россыпными приисками».
Аллювиальная почва мягка. В основном хватает лопаты, но время от времени нужна и киркомотыга. Она перебрасывает лопатой землю на пластиковый жёлоб, обработанный силиконом, пока внизу, на плоской площадке у самой реки, не вырастает куча в несколько кубических футов. Даже в такой прохладный день работа прошибает потом, и ей нужна бутилированная вода, которую она принесла с собой.
Сокровище, которое она ищет, чаще всего встречается в верхних восьми дюймах почвы, хотя на всякий случай промывать приходится весь выкопанный грунт. Ни она, ни её дядя не копали глубже трёх футов, а обычно — лишь на два. Очень может быть, что ценные камни лежат и ниже, но, чтобы добраться до них, нужна шумная техника и длинный промывочный шлюз, способный перерабатывать огромное количество грунта, а всё это привлекло бы к её промыслу нежелательное внимание.
Это федеральная земля. Хотя Вида не наносит никакого экологического вреда и хотя правительство само никогда не станет разрабатывать этот россыпной прииск, бюрократия при случае обрушится на неё так, словно она величайший губитель Земли за всю историю планеты, хотя бы потому, что им больше нечем занять своё время. Чтобы избежать их ярости, ей приходится оставаться простым собирателем камней, без больших притязаний.
Теперь она снимает перчатки, натягивает забродные сапоги, берёт промывочный лоток с дном из мелкой металлической сетки и спускается к реке. Она опускается на колени на мелководье рядом с кучей земли, съехавшей вниз по жёлобу. Наполняет лоток грунтом. Опускает его в холодное течение, слегка встряхивая и давая речной воде перехлёстывать через край. Вода размывает почву и уносит её сквозь сетку; в лотке остаются только два никчёмных камешка да скрученный окаменевший корешок.
Она повторяет это, пока куча земли не исчезает, а потом поднимается на берег, чтобы снова сбросить в жёлоб несколько кубических футов грунта. Через четыре часа она делает паузу, чтобы съесть энергетический батончик. Покончив с этим сладким комком орехов, шоколада, ягод и протеинового порошка и запив его бутилированной водой, она ещё три часа продолжает своё дело.
Пока она трудится, её мысли обращены не к мужчине в лесу, который, без сомнения, всё ещё будет наблюдать за её домом, когда она вернётся, и не к подсчётам стоимости найденных ею драгоценных камней, а к «Моби-Дику», которого она совсем недавно впервые начала читать. Она только что перевалила за середину книги, и спокойный, добродушный Стабб уже загарпунил, преследовал и убил кита, не выказывая в своих поступках больше сомнений, чем выказал бы, набивая трубку и прихлёбывая кружку эля. Небрежная жестокость людей вроде Стабба, убеждённых, что заняты делом добродетельным и полезным для всех, неизбежно заставляет её думать о тех десяти месяцах, когда они с Хосе Ночелобо были любовниками, прежде чем его заботливая натура не погубила его от рук кого-то вроде Стабба.
После дяди и отца Хосе был лучшим мужчиной из всех, кого она знала. Наверное, есть и другие не хуже, только у неё нет этому доказательств.
5
Прощай и здравствуй
Когда Виде ещё нет и пяти лет, дядя Огден приезжает за ней в Лос-Анджелес. Её отец, Луис, двадцатисемилетний полицейский, погиб при исполнении служебных обязанностей. Мать она не знала никогда — та умерла, рожая её. Их семья редела из поколения в поколение, и взять девочку к себе, кроме единственного оставшегося дяди, больше некому; а он на самом деле не просто дядя, а двоюродный дедушка — брат её бабушки по материнской линии.
Огдену семьдесят один, он высок и крепок. Если бы не снежно-белые волосы и лицо в морщинах, он выглядел бы так, словно мог сниматься в той старой картине «Убить пересмешника». Его внушительная жизненная сила, прямой взгляд, терпеливые манеры и привычка говорить прямо и кратко, используя молчание так, будто и оно само — слово, пугают бюрократов из службы опеки, которые предпочли бы отказать ему в праве на ребёнка хотя бы для того, чтобы лишний раз подтвердить собственную власть. Однако в завещании отец Виды оставляет Огдену всё и настойчиво выражает волю, чтобы дочь передали именно ему. Никто не может утверждать, будто Огден стремится взять девочку из-за денег, которые приходят вместе с ней. После выплаты ипотеки и прочих долгов её наследство составляет всего шестнадцать тысяч долларов. Проводится слушание, во время которого решимость старика исполнить просьбу Луиса убеждает и судью, и вершителей этой системы в том, что он измотает их своей настойчивостью, если они не откажутся от желания обречь девочку на мучительную череду приёмных домов.
Хотя Огден мог бы добраться с ней до своего горного дома за два дня, он растягивает поездку на четыре, по пути на пикапе Ford F-1 показывая Виде чудеса природы и даря ей простые, но прелестные радости, прежде ей незнакомые. Контактный зоопарк. Церковная ярмарка, где он бросает бейсбольные мячи в кегли и выигрывает плюшевого медведя. Первый в её жизни снег и первая игра в снежки.
Наши воспоминания о раннем детстве далеко не неизгладимы; они тускнеют, пока к поздним подростковым годам, а то и раньше, не становятся похожи на пожелтевшие фотографии из прошлого века. И всё же, хотя о своём героическом отце Вида помнит немного, а о доме, где жила с ним, не помнит вовсе ничего, воспоминания о том путешествии из Лос-Анджелеса остаются у неё яркими и спустя более чем двадцать лет.