Страница 34 из 220
— Мне эта дыра даром не нужна. Никому не нужна. Просто занимайся собой и не суйся под денежный поезд.
— Но ты обещаешь? Клянёшься?
— Обещаю. Клянусь, — лжёт он.
Она помнит похотливые намерения, которые он проявил, облизнув губы. Она видит нездоровое желание в его взгляде, в этих глазах, холодных, бледно-голубых, как намибийский смитсонит. Его душа твёрже любого драгоценного камня.
Ей следовало бы вооружиться дядюшкиным пистолетом. Она не думала, что Бид окажется настолько безрассуден и сразу перейдёт к насилию. Ей казалось, он явится, чтобы предупредить её и дать несколько дней на покорность. Если именно это он и собирался сделать, когда приехал, то с тех пор уже решил иначе — и выбрал более жестокое решение той проблемы, которую для него представляет она.
— Ну же, Вида. Отказом ты ничего не выиграешь и всё потеряешь. Давай напишем это письмо и двинемся дальше. Я не хочу заставлять ждать своих спутников по ужину.
Никаких спутников по ужину нет. Его ложь почти осязаема.
Мысль о том, чтобы впустить его в дом, невыносима. Когда он переступит порог, её возможности резко сократятся.
Она встаёт и подходит к входной двери, но останавливается.
— Конверт. Документы.
Когда Бид наклоняется и подбирает конверт со столика, Вида задирает свитшот у правого бедра и вытаскивает из кобуры на поясе баллончик со спреем от медведей — единственное средство защиты, которое она сочла необходимым.
Что бы именно Бид ни увидел краем глаза, этого достаточно: он роняет конверт, лезет под пиджак и выхватывает пистолет из подмышечной кобуры. Пока он разворачивается к ней, облако распылённого состава ещё остаётся плотным, когда ударяет ему в лицо, мгновенно покрывая его маслянистым блеском. Слёзы заливают глаза, резко затуманивая зрение. Зрачки у него должны были тут же расшириться, впуская в себя слепящую мешанину бесформенных световых пятен. Она держит на нём полную семисекундную струю, так что, хотя он и отворачивает лицо, всё равно остаётся в облаке капсаицина. Потом отбрасывает баллончик. Даже когда Бида выворачивает, он судорожно хватает воздух ртом, словно двухголовый зверь, враждующий сам с собой. Он не может вдохнуть свежего воздуха и чувствует, что задыхается. Уши у него, должно быть, звенят не хуже сирены, ещё сильнее сбивая его с толку.
Он открывает огонь. Он её не видит. Если бы различал хотя бы смутный её силуэт, она была бы мертва. Но он стреляет раз, затем второй, полагаясь на удачу и близость, — одержимый властью урод, внезапно лишившийся власти, испуганный и взбешённый. Жёсткий треск каждого выстрела отдаётся гулко и пусто, будто Бид и Вида заперты при крыльце в железной конуре, а какофония звериного боя мечется и рикошетит от металлических стен.
Облако спрея расползается за спину Бида и дальше, за пределы крыльца, но, хотя его несёт сильно сжатый газ, жгучая взвесь как будто рассеивается мучительно медленно. Виде кажется, что и она, и её нападающий движутся в замедлении, словно пружина часов мироздания раскрутилась и само время подходит к концу. Она задерживает дыхание и шагом входит в третий выстрел, который прошивает воздух где-то в футе от неё. Насилие по природе своей стремительно, но в этот миг смертельной опасности она подхватывает кресло-качалку и таранит им нападающего так, будто пробирается сквозь вязкую жидкость. Как глубоководный водолаз под толщей миль воды, он пошатывается, пятится и врезается в балюстраду крыльца, рефлекторно стреляя ещё раз.
Этот выстрел ставит мир на место, и время снова мчится во всю прыть. Падая, Бид будто отшвыривает пистолет, словно сам им ошеломлён. Оружие с лязгом скользит по полу крыльца, и Вида бросается к нему, всё ещё не дыша и щуря глаза до узких щёлок.
С пистолетом в руке она оборачивается к Белдену Биду, который сидит на полу крыльца, привалившись спиной к балясинам перил; глаза у него всё ещё полны слёз, но дыхание уже не так тяжело, словно какой-то источник милосердия даровал ему краткую передышку от действия медвежьего спрея. Падая, он прострелил себе левую ногу, бедро. Судя по крови, расползающейся по ткани брюк и по доскам пола, пуля перебила бедренную артерию. Он быстро истекает кровью — и знает это.
Если осознание своей участи и должно было бы его смирить, то это не так, и неминуемая смерть не вырвала у него мольбы о помощи. Он не проклинает её, как она могла бы ожидать, а довольствуется тем, что обзывает её такими словами, которые отрицают её личность, превращают в неодушевленную секс-игрушку, инструмент для мастурбации. Брызгами слюны-халапеньо он постоянно, с нарастающей яростью, извергает различные непристойные слова, обозначающие одну женскую анатомическую особенность, как будто это не мужчина оскорбляет её, а демонический паразит, который обитает в Биде и ненавидит её, потому что будет изгнан из этого мира, когда умрет его хозяин.
Вида стоит над ним и смотрит, как он умирает, не предлагая ни помощи, ни жалости. Если в нём и вправду что-то поселилось, то лишь по его собственному приглашению; а если не поселилось ничего, значит, он самосозданное чудовище, духовный брат того человека, который убил её отца, сообщник в смерти Хосе Ночелобо, один из тех легионов, что алчут власти и натягивают на мир тьму, отрицающую свет, которым была задумана вселенная.
Он умолкает, глаза его широко раскрываются, и на мгновение Вида думает, что он умер. Повиснув над бездной на паутинно-тонкой нити жизни, он произносит хриплым, тонким, дрожащим голосом, в котором слышится то ли изумление, то ли даже трепет:
— Кто ты? Что ты? Откуда взялась эта луна — такая огромная, у тебя за спиной?
Сумерки ещё не наступили. Луна ещё не взошла.
Белден Бид выдыхает остаток своей жизни.
Она не может сообщить о случившемся. Они вывернут факты так, что всё станет доказательством убийства. Для неё в Кеттлтоне больше нет ни закона, ни справедливости.
33
Вторая могила
Отказавшись и от бальзамирования, и от услуг похоронного гримёра, несколько раз перекатанный в малярном брезенте, стянутом клейкой лентой, вместе со своим пистолетом и маленьким флаконом хлороформа, Белден Бид, преступный владыка гор, лежит на крыльце и ждёт погребения без почестей. По счастью, он не взял с собой мобильный телефон, который своими GPS-сигналами, сохранёнными в облаке, мог бы доказать, что он сюда приезжал. Теперь луг и лесистые верхние склоны свидетельствуют об истине: те, кто жаждет власти и живёт ради неё, не приносят миру никакой пользы — кроме тех питательных веществ, которые даст почве их разложение.