Страница 31 из 220
Когда он говорит: «Я сам на тебя его надену», она подумывает швырнуть украшение на пол, подумывает вежливо отказаться от подарка, подумывает сказать, что наденет его завтра вечером. Однако интуиция велит ей ничего не говорить и позволить ему самому застегнуть ожерелье у неё на шее. Если он попытается получить тот прощальный поцелуй, который обещал, вот тогда она будет сопротивляться.
Когда он забирает чокер у неё из руки, она на него не смотрит. Он встаёт у неё за спиной, осторожно подтягивает серебряную сетку и застёгивает замок. К себе он её не прижимает, хотя и целует в основание шеи.
От поцелуя она вздрагивает, но потом он отворачивается и отходит.
Он берёт с того стула, куда бросил её раньше, свою ковбойскую шляпу. Смотрит на Виду с таким самодовольством, на какое она только могла надеяться. Он уверен, что к собачьему ошейнику уже пристёгнут невидимый поводок. Голова у неё слегка опущена. Она вскидывает подбородок в знак неповиновения, но губы у неё плотно сжаты, будто она удерживает слова, которые могли бы его разозлить, — противоречивые сигналы, которые он почти наверняка сочтёт признаком того, что она уже наполовину пришла к той покорности, какой он от неё добивается.
— Вычисти голову, девочка, и всё хорошенько обдумай, как тебе и нужно. Я человек терпеливый, хотя, конечно, будет полнейшей глупостью, если завтра ты не поставишь на стол отличный ужин. Надень своё белое платье. И туфли на каблуках.
Он надевает шляпу, поправляет её, проводит большим и указательным пальцами по полям, будто говорит:
Добрый вечер, мэм.
Потом выходит из кухни, покидает дом и закрывает за собой входную дверь.
Вида остаётся стоять там, где он её оставил, пока рокот двигателя Trans Am не затихает вдали.
Заведя обе руки за шею, она расстёгивает замок. Снимает собачий ошейник и кладёт его на стол.
Она знает, что должна сделать, и знает, какая опасность ждёт её впереди. Но даже если удача будет на её стороне, даже если ей удастся избавиться от Нэша Дикона, — кто придёт за ней следующим?
32
Достопочтенный Бид
Восемью месяцами ранее, когда Деймон Орбах рассказывает Белдену Биду про горячую девчонку, которая пришла в дом Слайков под чужим именем, как она обвела вокруг пальца обдолбанного Моргана и выкачала из него кое-какие сведения, словно открыла у него в голове сливной краник, Бид реагирует со всей осторожностью, осмотрительностью, мудростью и благовоспитанностью, каких и ждёшь от сына одной из самых могущественных семей округа. Сформированный и отшлифованный учёными и философами Йеля, он юрист, который употребляет своё знание закона на то, чтобы избегать ареста и судебного преследования за деяния, которые широкая немытая публика считает преступными, но которые, с его более утончённой точки зрения, всего лишь эффективно обслуживают потребности тех, кто жаждет покоя в бурном мире. Или тех, кто в отчаянии ищет хоть какого-нибудь возбуждения, чтобы спастись от моря скуки, в котором тонет. Или тех, кто просто хочет воспользоваться дарованным Богом правом нажираться так часто, как позволяет кошелёк. Поэтому, неделю строя планы, в белой федоре, в белом полосатом костюме Givenchy, в ярко узорчатой рубашке, нарядных коричнево-белых лоферах, с Rolex на запястье и с двумя кольцами на каждой руке, он приезжает на своём чёрном Plymouth Superbird Hemi 1970 года. Паркуется во дворе и давит на клаксон больше минуты, ждёт, а затем, возможно, ещё с полминуты снова терзает сигнал.
Когда Вида не появляется, Бид выходит из маслкара с манильским конвертом в одной руке, встаёт у подножия крыльца и несколько раз зовёт её по имени. Повелительным голосом, выдавая почти столько же децибел, сколько и автомобильный гудок, он заявляет, что знает: она дома, она знает, кто он, чёрт возьми, у них есть вопрос, который надо обсудить, договорённость, к которой нужно прийти, а ему ещё необходимо вернуться в город к ужину по приглашению.
После разговора с Морганом Слайком Вида осторожно навела справки о великом Биде. Она знает, на какой машине он ездит. Помимо прочего, знает, что обычно он появляется в мрачной компании двух мускулистых громил по имени Хейнс и Руди, которых некоторые местные называют Джейн и Джуди, хотя никогда не делают этого при них. На этот раз Бид, похоже, приехал один, и это как будто подтверждает его утверждение, будто он явился не покончить с ней, а вести переговоры. Несмотря на крикливость своего наряда, он, как говорят, управляет своей империей из-за многослойных завес отрицания и непричастности — с благоразумием, подобающим крёстному отцу горной преступности. Но ходят слухи, что в минуты невыносимого раздражения он спускает с цепи своего мистера Хайда и превращается в чудовище.
Когда наконец Вида выходит на крыльцо, на ней просторный серый свитшот и джинсы, заправленные в ковбойские сапоги, — разительный контраст с Бидом в его наряде.
— Чего ты хочешь?
— Мира, — говорит он.
— Тогда зачем ты начал войну?
Брови у него, кажется, подскакивают чуть ли не к самой линии волос.
— Терренс Бошварк и его компания начали войну, забросали нас, простых деревенских людей, мегатоннами денег. Тут не защитишься. Я просто решил урвать свою долю, а не стать жертвой на поле боя.
— И ради этой доли ты готов на всё.
— Ну, кое-что я бы всё-таки делать не стал. Я не так жаден, как другие, которых я мог бы назвать. А теперь: мы можем стоять тут и хрипнуть, перекрикиваясь с разных высот, а можем — если ты проявишь немного кеттлтонской любезности, пригласишь меня в кресло-качалку и посидишь со мной ровно столько, чтобы меня выслушать, — избавить всех от множества бед.
— Меня не купить.
— А я никого и не хочу покупать. Я пришёл объяснить и убедить.
— А если я не поддаюсь убеждению?
— От меня тебе бояться нечего. Пугать тебя до чёртиков должна корпорация стоимостью в четыреста миллиардов долларов, которой по-прежнему правит её самовлюблённый идеалист-основатель, а формулировка миссии у неё такая благородная и поэтическая, что от неё плачут даже бессердечные управляющие хедж-фондов. Такая структура, которой управляет человек вроде Терренса Бошварка, может стереть в пыль тысячу Вид — и ей ничего за это не будет. Я вестник, а не палач. Если ты выслушаешь то, что я пришёл сказать, и если у тебя достанет ума, ты примешь то, что я предлагаю, и будешь жить здесь дальше, как твой дядя жил после того, как оставил позади
свою
войну.