Страница 28 из 220
Впечатление сдержанности, которое он производит, может оказаться не столь абсолютным, как казалось до сих пор. Дикону нравится играть с Видой и, возможно, его вполне устраивало бы делать это ещё несколько дней, прежде чем навязаться ей силой. Однако кошка, словно бы находящая глубокое и постоянное наслаждение в мучении мыши, способна внезапно оскалиться и поддаться хищному инстинкту, составляющему самую суть её природы. Есть риск, что он двинется на неё раньше, чем она сумеет привести его к тому исходу, который задумала.
Чтобы его умиротворить, она говорит:
— Меня сбило с толку слово «предала». Я неправильно тебя поняла.
Его взгляд свиреп — безмолвный приказ подчиниться или столкнуться с последствиями, — но Вида чувствует: было бы неразумно отвести глаза слишком рано.
— Знаешь, в чём твоя беда, дорогуша?
— Полагаю, ты сейчас скажешь.
— В этой твоей чёртовой библиотеке. Ты вся насквозь окниженная, вот и перемудриваешь всё на свете. Мужчина просто говорит от сердца, а ты
анализируешь
его слова, выдумываешь в них совсем другой смысл. Сколько книг ты прочла за свои двадцать восемь лет?
— Наверное, сотни.
— Чёрт побери, девочка, это не жизнь. Это всего лишь
чтение о жизни
. Не надо меня анализировать. Просто слушай, что я на самом деле говорю.
— Ладно.
— Неужто я многого прошу?
— Нет.
— Книги делают людей снобами, заставляют их гордиться там, где гордиться нечем, где им, по сути, и гордиться-то не с чего. Понимаешь меня?
— Да.
— Я видел людей настолько окниженных и заносчивых, что единственное, что могло бы их спасти от самих себя, — если бы кто-нибудь выколол им глаза, чтоб они больше никогда не читали.
Он отпивает немного вина, а она отводит взгляд.
После взаимного молчания она говорит:
— Та прекрасная женщина, что лишилась большого пальца и ещё одного, — она была до Тани или после?
— После, — без колебаний отвечает он. — Связаться не с той женщиной было самой большой ошибкой в моей жизни. Второй раз я её не совершу.
К своему удивлению, Вида делает глоток из второго бокала вина, который вовсе не собиралась пить. Ставит бокал на стол.
Когда она смотрит на Дикона, он замечает в её глазах нечто, что вызывает у него улыбку.
— Немножко страшно тебе от того, сколько я тебе рассказал о том, что делал.
— Не страшно, — лжёт она. — Но удивляет.
— Ты думаешь, я наговорил достаточно, чтобы самому себе накинуть петлю на шею, если ты пойдёшь к шерифу и наведёшь его на подозрения, а значит, теперь я так же уязвим перед тобой, как ты передо мной из-за того, что сделала с Белденом Бидом.
— Ничего подобного. Ты бы не стал мне этого рассказывать, если бы тем самым себя подставлял.
— Совершенно верно. Ты так же умна, как хороша собой. У девочки с таким горячим умом, как у тебя, насколько же горячее должно быть у неё между ног, там, где это действительно важно? Хочешь — поезжай завтра в Кеттлтон и поболтай с шерифом. Меня это ничуть не обеспокоит, дорогуша.
Она ждёт.
Ему доставляет удовольствие заставлять её ждать. Он вращает вино в бокале и смакует букет. Перекатывает его сквозь зубы, словно это ополаскиватель для рта, глотает и вздыхает.
— Когда я пришёл сюда позавчера, было кое-что, о чём я забыл тебе сказать. То был мой последний день помощником шерифа. Шериф Монтроуз ушёл в отставку из-за больного сердца. Городской совет назначил меня временным шерифом до выборов в следующем году. А потом я выиграю ещё четыре года, потому что те, у кого власть, позаботятся, чтобы я шёл без соперников. Понимаешь, что это значит?
Её ум мгновенно просчитывает последствия того, что он только что открыл.
— Ты можешь устроить так, что кто-нибудь найдёт могилу Белдена Бида на моей земле. Кеттлтон уже не совсем Кеттлтон. Это маленькая версия Готэм-сити, только без Бэтмена, который мог бы всё очистить. Ничего из того, что ты мне рассказал, доказать нельзя, и никто не поверит, что ты обнажил передо мной душу. Ты как-нибудь захватишь мою землю. У меня не будет денег на хорошего адвоката. Государственный защитник, которого мне назначат, изо всех сил постарается, чтобы меня осудили, — если только я прежде не покончу с собой в тюрьме.
Его простое лицо обретает мощь, которой прежде в нём не было; черты преображаются от жестокого восторга. Хоть он и не красив, внезапно в нём появляется страшная харизма.
— Чёрт подери, девочка, тебе не место в низшей лиге, куда тебя выдрессировал твой дядя. Ты достаточно шустра, чтобы играть с нами, победителями, в высшей. Видишь теперь, какой может стать твоя жизнь?
Её рука снова сомкнулась вокруг бокала, но она не поднимает его со стола.
— Не хочу такой жизни.
Он говорит:
— Ты сегодня ночью всё обдумаешь. А утром признаешь, что напортачила — как обошлась со мной нынче вечером. Завтра я вернусь, мы устроим хороший ужин-свидание и посмотрим, как подходим друг другу. Тебе понравится, как мы подходим. То, что я могу заставить тебя почувствовать, — это нечто такое, чего ты никогда раньше не чувствовала и даже представить не могла. Когда мы станем командой, у нас будет всё, чего ни пожелаем, при тех деньгах, что текут в этот округ. Дорогуша, как бы странно это ни звучало, в подчинении ты найдёшь свободу. Выйдешь за меня — и вместе с тобой ко мне перейдёт святое сияние Хосе Ночелобо, а уж я-то знаю, как им распорядиться. И у тебя будет настоящая жизнь, не книжная. Все правила, которыми тебя опутал дядя, иссохнут, как паутина. Ты станешь могущественнее, чем когда-либо могла вообразить, и все будут рады тебе угодить. Ты увидишь новые сны — и заставишь их сбыться. Нет ничего, чего бы ты не смогла получить.
Кроме любви,
думает она,
и истинной свободы, и покоя, который приходит с добродетелью.
— Ты говоришь так, будто это неизбежно.
— Я всего лишь даю тебе шанс осознать свой потенциал.
Широким движением руки она указывает на дом.
— Вот это и была моя жизнь.
— Это была твоя тюрьма. Если ты решишь выбрать
настоящую
жизнь, она может начаться завтра за ужином.