Страница 90 из 209
Его поза — руки скрещены на груди, ладони вцепились в плечи — выглядела отчаянно оборонительной, будто он обнимал себя сам, потому что его никто никогда не обнимал. Он был настолько жалок, что Бенни захотел сказать что-нибудь, чтобы ему стало хоть чуть-чуть легче. Всё, что приходило в голову, казалось глупым. Вместо этого он выразил сочувствие:
— Мне жаль Гэлсбери. Он был твоим другом.
В тенях Спир выглядел старше четырнадцати — словно каждый его год в Брайарбуше стирал его, как десятилетие.
— Гэлсбери никому не друг, кроме самого себя. Его не отправляли сюда, чтобы изменить. Он уже был таким, каким они хотят, чтобы мы стали. Его отправили сюда, чтобы
довести до совершенства
. Когда они закончат делать с ним то, что делают, он вернётся. Может, станет старостой Дома Фелтхаммер — будет следить, чтобы мы выполняли наказания, которые назначает мастер Драдж. Спустя годы, может, станет лучшим выпускником. Однажды — губернатором или сенатором. Или главой хедж-фонда. Неважно. Я не переживаю за Гэлсбери. Я его
боюсь
. И боюсь, что рано или поздно меня сделают таким же.
Он опустил руки и снова сел в кресло. Бенни тоже вернулся в своё кресло. Они молчали уже иначе, чем прежде, глядя друг на друга, пока Юрген не сказал:
— А
ты
поедешь домой на каникулы?
Только тогда Бенни понял, что не знает: Академия Брайарбуш — это просто школа-пансион на учебные сезоны или теперь это его дом. Мать и отчим путешествовали по самым дальним уголкам мира следующий год — а может, и годы. Не было причины ехать домой в Беверли-Хиллз на День благодарения к Редьярду и Салли Бромли, где дворецкий плакал бы по неизвестной причине, а его жена пела бы мрачные кельтские баллады ядовитым голосом. Другой выбор — провести каникулы в Аду у бабушки Козимы и терпеть её попытки вогнать его в такую депрессию, чтобы он покончил с собой.
Очевидно, лицо Бенни слишком откровенно отражало ход его мыслей: Юргену не требовалось слышать ответ.
— Мне жаль тебя, Бен. Жаль тебя — но я рад за себя. Мы оба в здравом уме, и мы будем держать друг друга в здравом уме, и пока мы избегаем того, чтобы нас изменили, мы ещё и повеселимся.
Юрген не походил на мальчишку, который умеет веселиться, но, может быть, ему просто редко выпадал шанс.
Бенни нашёл реостат на проводе лампы рядом со своим креслом и убавил свет так, чтобы он совпал с мрачноватым сиянием лампы соседа.
После ещё одной паузы Юрген сказал:
— Можно я кое-что посоветую?
— Давай, — сказал Бенни.
— Большинство мальчишек в этой школе одного типа, а остальных лепят под их тип. Я не знаю, как они понимают, что мы не такие — по чутью или нюхом, — но они понимают. Мы во враждебной среде. Понимаешь?
— Понимаю.
— Мой совет: выработай колючий образ — будто ты с приветом. У меня есть острые ногти, зализанные волосы, молчание. Я часто пристально смотрю на людей пять-десять минут. Иногда выражаю восхищение Сатаной. Эти парни будут тебя прессовать, если не подумают, что ты нестабилен. В конце концов они все трусы. Они будут обходить тебя стороной, если ты дашь им хоть какой-то повод.
Оценка Юргена Спира у Бенни за неполный час изменилась радикально.
— В столовой, когда дают мясо… что, если я прижму его вилкой и буду пристально на него смотреть, а потом спокойно буду тыкать его ножом раз сорок-пятьдесят вместо того, чтобы резать, тыкать так сильно, что иногда ломаю тарелку?
Улыбнувшись, Юрген сказал:
— Для начала сойдёт.