Страница 64 из 209
. — Пощадив люцитовую лампу, гигант двинулся через комнату к Бенни; его улыбка казалась улыбкой терпеливой и искренней, хоть и хрупкой, привязанности. — Доверься мне, Бенджамин, и я всегда буду по-доброму относиться к тебе, даже когда твоё поведение досадное.
—
«Досадное»?
— Это значит: «раздражающее, досаждающее, провоцирующее».
— Я знаю, что это значит, — сказал Бенни, видя, как нарушитель будто увеличивается с каждым шагом.
Клюшка для гольфа висела у него сбоку. Не осознавая, что делает, он поднял её — не над головой, лишь до груди. Когда Спайк навис над ним, Бенни решил, что девятки-айрон для этого недостаточно, что даже топора было бы недостаточно, и что, в сущности, недостаточен
он
.
— Она тебе не понадобится с мистером Хэнсоном Дюроком, — сказал Спайк.
Он взял клюшку у Бенни, завязал стальной стержень узлом, будто тот сделан из теста для кренделя, и уронил девятку-айрон на пол.
— Круто, — сказала Харпер.
Бенни прикинул: если он обхватит ладонями шею Спайка, пальцы не сомкнутся. Даже близко. Вместо того чтобы пытаться подтвердить справедливость этого наблюдения, он вспомнил то, что гигант сказал раньше.
— «При должной мотивации». Как ты собираешься должным образом мотивировать Хэнди Дюрока, чтобы он сказал нам, кто вынудил его вышвырнуть меня из «Сёрфсайд»?
— Скорее всего, сработает запугивание, — сказал Спайк.
У него изо рта пахло сладкими булочками с корицей, греющимися в духовке.
— А если запугивание не сработает? — спросил Бенни.
— У меня есть другие приёмы.
— Я хочу знать, какие.
Спайк вздохнул.
— Ну, один из них я называю «шок и трепет».
— Мне не нравится, как это звучит.
— А мне вроде как нравится, — сказала Харпер.
— Шок и трепет не подразумевает насилия, — сказал Спайк.
— Тогда что подразумевает?
— Покажи, — сказала Харпер. — Покажи, что это подразумевает.
Бенни ценил, какая Харпер симпатичная, но сейчас она показалась ему слишком уж симпатичной — из той симпатичности, что легко съезжает в сторону Холли Голайтли и приглашает хаос. Она поставила свой баллончик крахмала на кофейный столик.
— Вот что я мог бы сделать с мистером Хэнсоном Дюроком, — сказал Спайк. — Я мог бы подойти к нему вплотную, как сейчас к тебе, Бенджамин. Я мог бы сказать примерно так.
Его лицо свело узлом от злости и презрения. Голос стал угрожающим.
— Скажи мне, что ты знаешь,
Хэнди
, — или я не дам тебе ни минуты покоя. Я сяду тебе на шею, как демон. Я с тебя глаз не спущу.
Договорив, он зажал правый глаз большим и указательным пальцами и выдернул его из глазницы. За глазным яблоком тянулись зрительный нерв, мышцы и блестящие кровеносные сосуды — невозможные два фута длиной — и он прижал глаз к правому глазу Бенни.
Застигнутый врасплох, Бенни обнаружил, что не может дышать, хотя сердце у него грохотало так быстро и так громко, как копыта лошади, несущейся по булыжной мостовой. Мгновение он не мог и пошевелиться, но потом попятился, наткнулся на диван, у него подломились ноги, и он рухнул на жёсткую белую мохеровую обивку.
Спайк наклонился над ним и, не ослабляя нажима, снова вдавил выдвинутый глаз ему в глаз.
— Я вижу глубоко у тебя в мозгу, ты, кусок дерьма, — прорычал Спайк, — и если я увижу, что ты врёшь,
Хэнди
, ты покойник.
Бенни спасло от позора крика то, что он не мог управлять работой лёгких, горла, гортани и рта. Когда Спайк отпустил глаз, и тот втянулся в глазницу, словно рулетка, скользящая обратно в свой корпус, единственным звуком, который смог вырваться из Бенни, было тонкое
иииииииии
— такой звук издаёт воздух, вырываясь через пережатое горлышко шарика.
Отступив от дивана и улыбаясь, Спайк сказал:
— Ну что, как тебе?
Харпер стояла и кивала, как кукла с болтающейся головой; хвостик у неё мотался за спиной. Потом она всё-таки нашла голос.
— Шок и трепет. Ты не преувеличивал. Это точно было «шок и трепет».
— Спасибо, — сказал гигант. — Это не лучшее, на что я способен, но ты видишь, насколько это может быть эффективно.
Бенни, покачиваясь, поднялся с дивана. Он попытался выразить своё недоумение и тревогу. Их озадаченные лица заставили его понять, что звуки, которые он издаёт, не являются словами.
Харпер, будто читая мысли, сказала за него:
— Слушай, здоровяк, ты меня до чёртиков перепугал.
Бенни это не показалось правдой. Харпер не рухнула на диван и не издала звук «воздух через пережатое горлышко шарика». Она выглядела так, будто у неё осталось ровно столько же «чёртиков», сколько было до трюка с глазом.
Она продолжила:
— Кто ты такой, Спайк? Что ты, чёрт возьми, такое?
— Крэггл, — сказал он.
— По буквам.
Он произнёс по буквам, и она сказала:
— Спайк Крэггл.
Он поправил её:
— Спайк-крэггл. Это не фамилия. Это как сказать: «Бенджамин-человек». — Он перевёл взгляд на Бенни и выдал жуткую улыбку. — Я твой крэггл, твой телохранитель, спасатель, паладин, защитник. Многие твои друзья будут друзьями только в хорошую погоду, Бенджамин, но я буду рядом в ненастье, в ещё худшее ненастье, в любую погоду.
(Изначально книга называлась «Спайк-крэггл». В отделе маркетинга никто от этого не пришёл в восторг. Мне приятно сообщить, что Спайк не пытался запугать меня, чтобы я всё равно назвал её «Спайк-крэггл». Он не из тех сущностей).
Ну а дальше…
В пути
Так вот, они уже ехали в Explorer. Только что стояли в белой до белизны гостиной Бенни; он моргнул — и за ту долю секунды, пока веки были сомкнуты, их троих перенесло в его внедорожник. Они катили под уклон от Камео-Хайлендс к Тихоокеанскому прибрежному шоссе: Спайк за рулём, Бенни на переднем пассажирском, небо полыхает звёздами, луна полная, побережье усыпано огнями, как драгоценностями.
— Веселье всё не кончается, — сказала с заднего сиденья Харпер.
Когда Бенни вырвался из Академии Брайарбуш и распутался со всеми, кто оставался в его дисфункциональной семье, в нём всплыла новая душевная лёгкость. С тех пор он считал себя весёлым парнем — не буйным тусовщиком, который хлещет шампанское и трясёт задом на танцполе, а человеком с острым чувством юмора, позитивным настроем и целой кучей интересных жизненных историй. Он понимал, что такое веселье, и обычно был не против повеселиться, но — при всём уважении к Харпер — это было не оно.
— Как ты это сделал? — спросил Бенни.