Страница 5 из 209
— Я не люблю, когда на меня давят. Я не люблю, когда мне говорят, что делать.
Бенни старался никогда не раскачивать пресловутую лодку, потому что, по его опыту, лодку и без того штормило достаточно часто.
— Я бы никогда не стал говорить вам, что делать, — заверил он брокера.
— Дело вот в чём, Бенни, — сказал Хэнди. И уставился в залитый солнцем день за окном второго этажа — и замолчал.
Прошло, может быть, с полминуты, прежде чем Бенни спросил:
— В чём именно?
Хэнди нахмурился; в лице проступила злость. Он завалился в кресле набок и сказал:
— Я — большая рыба. Может, я и не кит, но я — большая белая акула. Разве я не большая белая акула?
— По меньшей мере, — ответил Бенни. — По меньшей мере — большая белая.
Хэнди скривился, словно хотел сплюнуть, но не сплюнул.
Он трижды ударил кулаком по подлокотнику.
— Беда в том, что я никогда не стану Моби Диком.
Бенни услышал, как говорит:
— Ну, может, это и неплохо… а то будут на вас охотиться с гарпунами и всё такое.
Снова переведя взгляд на синеву неба за окном, Хэнди Дюрок опять замолчал. Лицо его застыло в философской гримасе — а может, точно так же он выглядел на вышке спасателя, когда высматривал в океане тонущего. Потом он встряхнулся.
— То, что я не Моби Дик, — это не намёк на мой шланг.
— Я понял.
— В этом смысле у меня всё более чем в порядке.
— Разумеется, — сказал Бенни и кивнул, соглашаясь.
— Дело вот в чём: когда-нибудь я смогу владеть дюжиной McLaren Speedtail — и наверняка
чувствовал
бы себя китом. Но, чёрт возьми, китом я от этого не стану. На свете уже есть люди, которые могут купить сотню McLaren и сотню домов к ним в придачу — и всё равно у них на счету останется куда больше денег, чем у меня будет когда-либо. Они — как океан, понимаешь, а я никогда не буду больше, чем пловец, которого некому спасти, если он начнёт тонуть. И знаешь почему, Кэтспо?
Бенни подумал секунду — не потому, что верил, будто сможет ответить (он даже не до конца понял вопрос), а потому, что заметил: от «сынка» Хэнди перешёл к «Бенни», а теперь вот к «Кэтспо», и это казалось опасной траекторией. Он вляпался во что-то, не понимая почему, и ему нужно было осторожнее подбирать слова.
Он сказал:
— Нет. Почему?
— Потому что деньги — это власть, и куча больных людей любит власть ещё больше — куда больше, — чем любит деньги.
— Понимаю, — сказал Бенни, хотя не понимал.
Хэнди подался вперёд и вправо, протянул руку и сжал Бенни колено так, словно заявлял на него права.
— В этом мире не так много того, чему можно доверять, Кэтспо. Но есть одна, чёрт возьми, вещь, на которую можно ставить хоть банк.
— Какая? — спросил Бенни.
— Мне плевать на власть над другими. Я только про деньги. Дай мне гору денег — и всё, чего я хочу: деньги и всякую крутую хрень, которую на них можно купить. У меня голова на месте.
Решив, что безопасно сказать «у вас так и есть», Бенни сказал. Потом добавил:
— Я всегда так о вас говорил.
Хотя не говорил — до этой минуты. Он не подлизывался. Он просто был растерян и встревожен и говорил то, что, как ему казалось, поможет убрать руку с его колена.
Вместо этого Хэнди ещё сильнее сжал колено и сказал:
— Я рад, что мы друг друга понимаем.
Бенни посмотрел в эти глаза — синее синего — и подумал сказать, что смысл разговора от него ускользает.
И тут Хэнди отпустил колено, широко улыбнулся, облегчённо выдохнул и сказал:
— Ты — ас, Кэтспо. Я рад, что ты понимаешь: всё это от меня не зависит. Так намного проще. На ежемесячный обзор грязи тебе, конечно, ходить больше не нужно. Просто освободи стол, сдай ключ от двери — и ты свободен. Тина Финестра подхватит все твои показы, что назначены. И, разумеется, ты по-прежнему получишь свои комиссионные по всем объектам, которые привёл, — когда они продадутся и сделка закроется.
Хэнди Дюрок вскочил на ноги так, словно завершение этого дела сняло с него огромный груз и зарядило энергией на весь день.
Бенни не то чтобы осознанно поднялся с кресла — его как будто вытянуло вверх восходящим потоком, который создал более высокий, более массивный и куда более богатый Дюрок.
— То есть я уволен?
Хэнди, словно найдя вопрос забавным, коротко, хрипловато хохотнул.
— Нет, нет, нет. Как я могу тебя уволить? Ты независимый лицензированный агент. Наше соглашение с «Сёрфсайд» — договор по желанию сторон. Любой из нас может прекратить его в любой момент — как мы оба только что и сделали.
Бенни растерянно сказал:
— Я не знал, что я его прекращал.
Хэнди ответил растерянности недоумением:
— А? Но мы же только что… наша маленькая беседа… мы же друг друга поняли.
— Я ничего из этого не понял, — сказал Бенни.
— Я не кит, я акула, — напомнил ему Хэнди. — Помнишь, я говорил: некоторые любят власть больше, чем деньги? Что мне плевать на власть? Что всё, чего я хочу, — это деньги?
— Ну да… но какое это имеет отношение ко мне?
Хэнди стоял с приоткрытым ртом. Выглядел он так, будто мог бы выдать банку колы, если бы Бенни насыпал достаточно четвертаков ему в ухо. Он моргнул, моргнул, нашёл слова и сказал:
— Ты злишься. Я надеялся, что до некрасивого не дойдёт.
— Я не злюсь, — заверил его Бенни.
Это было правдой. Бенни никогда не злился. Ни на людей. Ни на компьютеры, которые зависали. Ни на всплывающие тостеры, из которых ничего не выскакивало. Если люди были злыми или тупыми, он просто их избегал. Если тостер предавал его доверие, он больше никогда не покупал ничего у компании, которая его произвела. Он считал, что жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на ярость — да и просто на раздражение; он понимал, что в эпоху, когда, казалось, большинство населения злится по такому количеству поводов, что перечисление заняло бы список длиннее письма жадного ребёнка Санта-Клаусу, он выглядит исключением. Да что там: сама идея Санта-Клауса приводила некоторых в бешенство настолько, что магазинные святые Николасы стали встречаться реже, чем раньше, и были уязвимы для нападений.
— Ты злишься, — настаивал Хэнди.
— Нет. Я просто хочу понять. Что я сделал? Что случилось? Что не так? Мы можем это как-то уладить?
Лицо Хэнди Дюрока было натянуто тревогой — Бенни никогда не видел его таким. Брокер бросал взгляды на телефон на столике возле одного из кресел, на закрытую дверь, на одно окно, на другое — будто собирался позвать охрану или сбежать, вышибив стекло и бросившись на улицу внизу. Наконец он сказал: