Друг в ненастье

Помогите!

Когда Бенни перенёс вес с ноги на ногу, тишину нарушил тихий хруст солтинсов под подошвами его кроссовок.

Оружия у него не было. В семь лет он видел, как его отца застрелили насмерть. В тринадцать, после того как его отправили в Академию Брайарбуш, его глубоко потрясла новость о том, что Мордред Меррик, его прежний наставник в особняке Кэтспо в Беверли-Хиллз, расстрелял девять девочек от тринадцати до шестнадцати лет, троих убив. Нападение произошло на концерте бойз-бэнда — после того как Меррик выложил манифест, где объявлял:

«такая жвачная поп-музыка — это ментальный колониализм через развлечения: она порабощает девочек и гипнотизирует их, превращая в пожизненных потребителей музыки угнетения, дрессирует их стать всего лишь секс-игрушками для смазливых певцов, которые думают, будто они крутые, хотя они и на десятую долю не так круты, как интеллектуалы с убеждениями, которые были бы куда лучше для этих девочек, если бы им дали шанс».

Вместо пистолета Бенни достал из ящика кухонного острова небольшой аэрозольный баллончик перцового спрея Sabre. Дальность — двенадцать футов, усиленный вариант вроде тех, что используют полицейские; один из нескольких, которые ему дал Роберт Джерико по прозвищу «Толстяк Боб». Помня, что события последних двух дней раз за разом испытывали его стойкий оптимизм, Бенни начал с верхнего этажа, осторожно переходя из комнаты в комнату, из шкафа в шкаф, а затем обыскал и первый этаж.

Окна были целы. Ничего подозрительного он не обнаружил, пока не дошёл до прачечной. На двери между домом и гаражом овальная вертушка засова была поставлена вертикально, а не горизонтально. Он запер её, когда вошёл в дом после того, как разобрал ящик, — но кто-то каким-то образом отпер. На ручке из нержавейки блестела кровь. Присмотревшись, он с некоторым — но не полным — облегчением понял, что это вовсе не кровь, а клубничный джем.

Его не столько напугало, сколько оскорбило, что какой-то неряха вторгся в его дом, нажрался его еды и оставил после себя свинарник. Кухня у него была как одна из тех тараканьих катастроф, которые Большой Эл время от времени устраивал, когда был под кайфом от смеси травки и пива, одновременно голодный и мутный. По крайней мере, на этот раз разлитая еда не была приправлена блевотиной.

Бенни включил свет в гараже и открыл дверь. Он перешагнул порог, держа указательный палец на кнопке распыления перцового баллончика. Никто на него не набросился. Незваный гость мог прятаться в его внедорожнике Ford Explorer или присесть с той стороны, где его не видно, но Бенни был уверен, что он один.

Обойдя внедорожник спереди, он обнаружил, что стальной контейнер весом в тысячу фунтов, который можно было передвинуть только погрузчиком, исчез. На его месте стоял тщательно сделанный деревянный короб того же размера, богато украшенный резьбой и разноцветными, изысканно выполненными иллюстрациями. Он мог бы быть экспонатом, когда-то выставлявшимся в шатре на одной из ярмарок, которые прежде колесили по стране с весны до осени — в те времена, когда американцы ещё не захлебнулись в потоке развлечений, затопившем каждый закоулок и каждую наносекунду их жизни и смывшем простые удовольствия прежних поколений. Судя по чарующему качеству рисунка, струившегося по крышке и по стенкам контейнера, какой-нибудь состоятельный, но эксцентричный человек мог заказать его как гроб себе. Если это и правда была ярмарочная диковина, выставлявшаяся поставленной на торец, какой-нибудь зазывала непременно уверял бы, будто её привезли из Древнего Египта — или из склепа в затерянной долине, над которой нависают угрюмые горы Боснии, — или с другой планеты; после чего крышка, вероятно, распахнулась бы, и оттуда выскочил бы уродец — настоящий или бутафорский, — желтозубый, с кровавыми глазами, чтобы простаки визжали и содрогались.

Однако. Однако панорама, охватывавшая короб, была такого уровня, что освящала сам предмет. С каждой минутой Бенни всё труднее было поверить, что это полотно создано для столь низкой цели, как ярмарочное пугало. Художник предлагал множество сложных сцен в миниатюре, каждая без шва перетекавшая в следующую, — все дивно детализированные, будто Иероним Босх работал вместе с Эндрю Уайетом: высокая фантазия, выполненная с педантичной точностью, гипнотический рассказ. Уличные сцены растворялись в природных пейзажах, унылые города — в фантастических джунглях, увитых цветущими лианами, заснеженные горные луга — в пустынных шоссе, и повсюду мужчины и женщины, казалось, в панике бежали от чего-то. Вот трое мужчин спускались по ступеням столичного здания, словно за ними гнались, — их искривлённые тени бежали впереди. А вот отчаянный человек плыл по реке к спасительному берегу — и под ним поднимался тёмный левиафан.