Друг в ненастье

Уиппет уже уснула, словно настолько привыкла к тирадам своей хозяйки, что они её больше не развлекали. Собака похрапывала.

Промокнув губы салфеткой, Урнфилд сказала:

— Итак, мистер Кэтспо, теперь вы расскажете мне, каким образом добрались от Хэнди Дюрока, этого безнадёжного честолюбца, до Аптона, а затем и до меня.

Вспомнив наставление дяди Талмиджа Клеркенуэлла никогда никому не открывать правду о Спайке, Бенни сказал:

— Не могу. На этот счёт я связан воспрещением.

— «Воспрещением», — сказала Харпер, — то есть ему запрещено говорить об этом.

— Священным запретом, — сказал Бенни.

— «Священным»? Вы в своём уме — приводить мне подобную отговорку?

— Прежде чем нашу подругу, эту бойкую пушинку, мгновенно испепелят, позвольте мне объяснить, кто я такой, что я такое и как мы сюда попали, — сказал Спайк. — В отличие от Бенджамина, я не связан подобным запретом.

Пока мисс Урнфилд ест ещё стейк тартар, Бенни вспоминает доктора Фернзеен Либхабер

Пять лет, до самого своего восемнадцатилетия, Бенни прожил в пригороде Лос-Анджелеса у доктора Фернзеен Либхабер, пока его мать обретала своё блаженство на легендарных берегах озера Комо, в Италии. За все эти пять лет Наоми ни разу не вернулась в Соединённые Штаты, но на каждый день рождения присылала Бенни чек на пятьсот долларов, а на Рождество — на тысячу, неизменно вкладывая в конверт новую открытку с каким-нибудь живописным видом из того далёкого уголка мира. На каждой открытке она писала несколько ласковых слов. Под конец второго года за границей она написала:

Витторио — это всё то, чем не были Большой Эл и Джубал. Я самая счастливая женщина на свете! С Рождеством и счастливым Новым годом тебя и доброго доктора.

Кто такой Витторио, Наоми не объяснила, но к тому времени Бенни уже исполнилось пятнадцать, и он сам всё понял.

Фернзеен Либхабер была детским психологом на пенсии, а не врачом, но специалистом она была хорошим. Достаточно хорошим. Бенни она не мучила ни физически, ни душевно. Она была приветлива, но не компанейска. В первый же день в её доме она сказала:

— Мальчик, лично против тебя я ничего не имею. Но не хочу проводить в разговорах с тобой больше пятнадцати минут в день. Кормить я тебя буду превосходно, однако есть вместе мы не станем. Пойми, я тридцать пять изнурительных лет проработала с детьми в лучшей и самой дорогой частной школе округа Лос-Анджелес: выслушивала их хныканье, успокаивала бесчисленные страхи, которые их родители сознательно им внушали, и страхи, которыми нагружали их нечаянно, лечила их неврозы, ходила как по яичной скорлупе вокруг тех, кто к тому времени уже успел вырасти в законченных психопатов. Я искренне желаю тебе и всем молодым людям всего самого лучшего, но я вымотана, выжжена дотла. Да, я считаю, что ты иной и ещё не испорченный, но, несмотря на это, дети мне осточертели до смерти. Читай задания, которые я тебе даю, старательно их выполняй, не влезай в неприятности и не путайся у меня под ногами — и мы будем счастливы вместе, или, по крайней мере, настолько счастливы, насколько вообще возможно в этом безумном мире, населённом легионами тех, кто совершенно утратил понимание, зачем они здесь, куда идут и что всё это значит. Мы поняли друг друга?

— Да.

— В этом доме, — продолжала она, — несколько тысяч книг. В основном это романы. Я настолько разочаровалась в психологии и вообще во всех общественных науках, что выбросила все книги такого рода. Когда-то мне нравилось читать историю, но большая часть того, что теперь издают, настолько неисторична, что, прочти я ещё немного подобного, у меня лопнет одна из главных артерий, и без того с каждым годом всё менее эластичная. Я наняла компанию по уничтожению документов; они приехали с промышленным измельчителем на грузовике, а я стояла и смотрела, как все эти тома превращаются в конфетти. Я пришла к выводу, что истину можно найти только в хорошей художественной прозе, и много лет получала огромное удовольствие от хорошо написанных романов. Но настал момент, когда истин, которые несут эти книги, с меня стало более чем достаточно, и с тех пор я не читаю ничего, кроме книжек с анекдотами, которые обычно держат возле унитаза на тот случай, когда пищеварительная система работает не самым лучшим образом. Все романы я сохранила по сентиментальным причинам. Можешь читать любые, какие пожелаешь, но никогда не пытайся обсуждать их со мной. Это ясно?

— Да.

— Я уже сказала тебе больше, чем, вероятно, скажу за ближайшие две недели. Если тебе понадобится или захочется чего-то, что не относится к срочным делам, изложи свою просьбу письменно, а не приходи ко мне с ней, и прикрепи её к дверце холодильника магнитом в виде заморыша из романа Диккенса. Тебя устраивают условия в том виде, в каком я их изложила?

— Да.

— Есть вопросы?

— Нет.

— Ты мне уже нравишься, мальчик. А теперь иди и будь счастлив, как я.

У доктора Фернзеен Либхабер было два увлечения, которым она предавалась со всей полнотой, и от этого становилась настолько счастлива, что временами даже начинала петь — что-нибудь бодрое вроде «What a Wonderful World», «Somewhere Over the Rainbow» или «Crocodile Rock». Первой её страстью была еда. В молодости и даже под конец своей карьеры она была высокой и худой, немного вытянутой лицом и долговязой, но всё же привлекательной. Теперь же она стала такой круглолицей, румяной и дородной, будто была миссис Санта-Клаус: по-матерински уютной и забавной на вид именно потому, что сама была довольна жизнью. Двигалась она так легко, словно всё время пританцовывала. Вторым её увлечением было телевидение. В каждой комнате стоял телевизор с экраном настолько большим, насколько это вообще позволяло пространство. Дни напролёт она смотрела телеигры, старые кинокомедии, популярные комедийные сериалы прошлых десятилетий и конкурсы талантов. Она говорила, что, если набить голову произведениями смеха и беззаботного веселья, возможно, удастся вытеснить из неё всё то, что ей хотелось бы никогда туда не впускать.