Преступление по Достоевскому

36.

Чёрный пиар тоже пиар,

особенно для нуар.

#МариШок

Бородатый мужик со стены никуда не ушёл, так и висел в здании местной полиции. Я уже знала, что это император Российский империи Александр II, поэтому переглянулась с ним почти дружески.

А вот усатый полицейский, который меня тоже узнал, был настроен довольно агрессивно.

— Ну-с, барышня, что на этот раз натворили? — рявкнул, усадив меня за старый деревянный стол, измазанный чернилами и копотью от масляной лампы. Будто на преступницу кричал.

— У вас ещё лежит моё заявление? Вы нашли убийцу? — В свою очередь, обратилась к нему я. И постаралась сделать очень злое лицо, вспомнила тётку в налоговой. И добавила с угрозой: — У вас срок исполнения истёк вчера, а вы даже не почесались! В чём причина халатности?

Главное в защите — это нападение. Это все знают.

— Не нашли никого, барышня, — полицейский даже не отвёл глаза. Плевать он хотел на все мои претензии разом. У него своя бумага имелась. — Тут на вас написали донесение. Скажите, вы давеча днём пытались зарезать Николая Ставрогина?

Я закатила глаза:

— Вам мамка его донесла? Вот же сыночка-корзиночка! Игры у нас такие. Взрослые. Николаша меня никогда не стал бы обвинять. Вот, смотрите. — Я выложила свой главный козырь — поддельную расписку.

Защитник закона прочитал подпись, перечитал. Впечатлился, брови его поползли вверх.

Будем надеяться, я права, и это его маменька так за сыночка волнуется, что сдала меня. А не у Ставрогина мозг включился. Вот же мамашка! Гадина, чтоб тебе икалось! Старуха злобная!

Я чуть не выругалась, но вспомнила, что цензура блокирует публикации с матом, и исправилась:

— Эта прекрасная женщина, мать то бишь, запуталась. Или завидует.

— Чему завидует? Тому, что вы, — полицейский с нескрываемым восторгом вчитался в свои записи: — порезали грудь Николаю Ставрогину саблей и избили его по спине плетью? Откуда у вас плеть, Мария Тимофеевна?

— Вот-вот, совсем женщина всё перепутала. Старость, видимо, деменция. Вы ещё спросите, откуда у меня сабля! Вот вы представляете меня с саблей? А почему у меня эту саблю, с плёткой не отобрали в доме Ставрогиных?

Полицейский нахмурился, демонстрируя работу мозга, и кивнул.

— Да, что-то не сходится. Да и щупленькая вы, господина Ставрогина бить. Он же вон какой, а вы какая…

— Да, да, такая-такая, да и сам Николай Всеволодович к вам не обращался. И побои не снимал.

— Не обращался, правда ваша. А что снимал, простите?

— Тут ничего кроме воображения пожилой дамы. Вы не думайте, Я Варвару Петровну очень сильно уважаю. Так уважаю, что молиться на неё готова. Но вот возраст, сами понимаете. А перепутала она вот что: меня хотят убить, а не Николая.

— Ну это вы уж придумали… — полицейский раскраснелся, явно сконфуженный ошибочным доносом. И не знал, что же предпринять. Он крутил в руках перо и посматривал то на дверь, то на записи перед собой, среди которых теперь мозолила глаза расписка от Ставрогина.

Я поступала кулаком по столу и выдвинула аргументы. Даже пронумеровала:

— Первое: я заявление вам уже приносила.

— Приносили.

— Второе: я знаю, кто убьёт меня.

— Кто?

— А вот это уже третье. Если приставайте ко мне охрану, убьёте двух зайцев: поймаете моего убийцу и каторжного, который тут по городу шляется.

— Вы знакомы с Федькой Каторжным?

— Поверхностно, но из надёжных источников, я знаю, что именно он попытается совершить злодеяние. Ну, что, поможете мне?

Полицейский пожевал губу и опять нахмурился.

— Затратное это дело, да и о другом Варвара Петровна просила…

— А так? — Я пододвинула расписку к политическому поближе. – Оставите её себе.

— Но тут же нет суммы.

— Сами впишите. Ради моей безопасности Ставрогин не поскупиться.

— Так и ради чего он вам так потакает? — в голосе полицейского появились игривые нотки, и я подмигнула, подтверждая догадку.

— За взрослые игры. Но вам они не по карману.

Послышался смех и улюлюканье.

Ну всё, записали меня в развратницы. Значит, будем соответствовать. Я поправила шляпку и накрутила на указательный палец локон светлых волос.

— Подумайте, кому верить самому Ставрогину или его матери...

— Ладно. Двое городовых. С утра до ночи подле вашего дома стоять будутъ. На три дня, — сдался полицейский. Усы у него топорщились от перенапряжения.

— Может, на неделю? И пусть станут незаметными, как зарплата дворника.

— Это как?

— Незаметные совсем, как шпионы. Пусть переоденутся, чтоб не спалили их раньше времени. На живца же ловить будем. На меня то есть.