Преступление по Достоевскому

34.

34.#МариНевозможное

Иногда самое невозможное на свете —

самое простое:

мир, любовь, солнце.

#МариНевозможное

Проснулась я в своей постели от боли, нога ныла и тянула, так, будто у меня перелом сразу в трёх местах.

Оказалось, что разбудил меня стук в дверь. Васька нетерпеливо расхаживал у порога, заложив руки за спину.

— Мария Тимофеевна…

— Утро доброе, Василий, можешь называть меня просто Босс.

— Как?

— Босс — это самый главный.

— Ого, хорошо Мария Тимофеевна, то есть Босс! — И он весело хрумкунул баранкой.

Я поднялась, поняла, что ходить толком не могу. Спрашивать, кто меня донёс до дома, не стала. Последнее, что я помнила вчера — дребезжание колёс по камням и твёрдую стену повозки, в которую я билась лбом.

Усталость и нервы взяли своё, я уснула быстро и без сновидений. Хроникёр казался сном, а упавший потолок — фантастикой. Нафиг нужны такие повороты сюжета!

— Вечером свидание у Верховенского, нам нельзя расслабляться. — Я потянулась и тут же поморщилась от боли в ноге. — Слушай мою команду, новобранец, собери мне армию.

Мы почти весь день убили на очень сомнительное мероприятие. Полгорода оббегали, вернее, Васька оббегал. А потом пошёл дождь, что в корне рушило мои планы. Почему вдруг я решила поиграть в добрую фею, точно сказать не могу. Но я помнила, что оба героя очень грустно закончили, а как иначе в русской литературе? Вот и захотелось сломать барьеры.

Попробовать хотя бы.

— Ничего не получится, — заявил Кириллов, глядя в окно, как размывает дорогу. Дождь зарядил добротный, почти стеной.

А я расправила юбку нового платья, одёрнула новенькие перчатки, улыбнулась и, прихрамывая чуть сильнее обычного, направилась к двери:

— Мне очень надо, чтобы дождь прекратился… Будем просить у Бога или у хроникёра?

Антон Лаврентьевич нам не обрадовался, он даже попытался сбежать, но куда ему с переломанными ногами?

— А можно вас попросить, прекратить дождь? — Я стряхнула с одежды воду. Несмотря на зонт, меня можно было выжимать.

Пока добрались до больницы — три раза грязью облили, и это притом, что доехали мы в экипаже. Просто экипаж остановился в десяти метрах от входа в больницу, там же разрушено всё. Всё это время Кириллов мужественно терпел меня, висящую на его локте. Хромать было обидно и очень больно.

Хроникёр прижал к себе тетрадь, оставил попытки уползти и отрицательно помотал перебинтованной головой:

— Последствия могут быть печальными.

— Да будет вам, неужели вы верите в этот бред, Мария Тимофеевна, пара строк не остановят погоду! — Кириллов сложил руки на груди и устало вздохнул. Он мужественно мирился с моими заскоками, но тут я, видать, совсем далеко ускакала.

Но я не отступала.

— Это вопрос счастья одно очень важного человека. Ей и так скоро тяжело придётся, жалко мне её. Чисто по-женски.

— Лизавету Николаевну? — уточнил с заметным презрением Кириллов.

— Да не, эта выкарабкается, — я рассмеялась. — Варвару Петровну.

— Ставрогину?! — схватился за голову Кириллов, а хроникёр сжался на койке, будто боялся, что я его сейчас бить начну. — Совершенно самодовольная женщина. Никого ни во что не ставит, кроме сына своего. С чего вам её жалеть? У неё денег больше, чем у губернатора!

— Деньги есть, а счастья нет — вечная проблема богатых. И я не прошу сделать её владычицей морской, просто останови дождь. Вот злыдни, и чего так ополчились на бедную женщину? Завидуете богатству?

— Ваша блажь обойдётся мне здоровьем! — Антон Лаврентьевич сказал это тихим и слабым голосом.

На что я поинтересовалась:

— Боитесь?

— Нисколько. — Он передёрнул плечами, открыл свою тетрадь и быстро там что-то написал. — Вот, кончено. Теперь уходите и больше не являйтесь! — Мне показали страницу.

Там буковка к буковке было выведено:

«Дождь сегодня перестал».

Ёмко.

— Краткость — сестра таланта, — пробормотала я, завидуя прекрасному почерку.

— Вы же об этом просили? — Антон Лаврентьевич как-то лихо и победоносно улыбнулся. — Мне, с одной стороны, приятно, что вы мне верите, а с другой — страшно.

— Я хватаюсь за любую соломинку, а вы молодец. Вместо того, чтобы написать себе немыслимое богатство или бессмертие, терпите эти издевательства, — я кивнула на перебинтованные ноги.

— Боюсь, если я напишу, что дожил до ста лет, останусь лежать контуженным все это время.

— Все таки боитесь, значит, — я задумчиво кивнула. — Да, всего не предусмотреть. Но если хочешь победить весь мир, победи себя. Однажды вам надоест прятаться, и вы отважитесь на решительные действия. Я буду ждать.