Домой в потёмках

. Но это не так. Я весь дом перерыл в поисках запрещённых наркотиков. Ничего нет. В конце концов я перестал искать, потому что мне стало стыдно шпионить за ней, будто она какой-нибудь подросток, связавшийся с дурной компанией. В последнее время бывают дни, когда я почти об этом не думаю. Слишком выматывает. Бывают дни, когда нельсоновцы приглашают меня четвёртым на гольф, и мужики там весёлые. Всё кажется таким естественным. Сегодня, когда я услышал, что Спенсер возвращается, я сбегал в пекарню, купил две дюжины эклеров к вечеринке в честь возвращения домой. — Он умолк, моргая в недоумении, словно только сейчас осознал, что сделал. — Я никогда не встречал Спенсера, но мне хотелось дать ему понять, как все мы рады его возвращению. Потом мы с Кэти пошли через дорогу с эклерами, и я увидел вас. Увидел, как вы смотрите на всех.

— И как же?

— Как человек, которому всё происходящее кажется чем-то средним между абсурдом и тревогой. И, глядя на вас, я вроде как… начал приходить в себя. Понял, что сам становлюсь частью этого. Вам не кажется, что тут происходит нечто куда большее, чем просто странность? Не кажется? Неужели не кажется?

— В каком смысле «большее»?

— Что-то жуткое, пугающее, опасное. Вам не кажется, что в том, что здесь, по-видимому, происходит, есть нечто угрожающее?

В Уоррене Вебере что-то изменилось. Будучи персонажем проходным, он не был обязан развиваться логически, и всё же растерянность с него словно слетела — как будто она была притворной. Тёплое, умоляющее выражение глаз сменилось жёстким взглядом. Он больше не излучал нервозность и неуверенность, а казался готовым к какому-то действию.

— «Угрожающее» — довольно сильное слово, Уоррен.

Вебер сказал:

— Ну да. Но бывают моменты, когда я чувствую угрозу. Если я так себя чувствую, не следует ли мне обратиться к властям? Не здесь, в Мейпл-Гроуве. Может быть, в полицию штата?

По коже на затылке у Бобби пробежал холодок. Он вдруг убедился, что его допрашивают, и что, если он подтвердит точку зрения Уоррена, тем самым подпишет себе смертный приговор.

— Правда? В полицию штата? Из-за кризиса среднего возраста?

— Тут нечего стыдиться. Говорят, все мужчины рано или поздно через это проходят. И вы неверно меня поняли, если решили, будто я считаю эту стихийную вечеринку абсурдной или тревожной. Она меня очаровывает, — безо всяких угрызений совести солгал Бобби.

— Очаровывает?

— Ещё как. Когда придёт день, и я перестану ездить по свету в поисках материала и вдохновения, я вернусь домой, в Мейпл-Гроув, и осяду здесь. Всё такое красивое, преступности почти нет, соседи такие ласковые и заботливые — что может быть привлекательнее?

На лице Вебера появилось подозрение.

— Когда вы выскользнули с вечеринки…

— Я не был здесь двадцать лет. Неправильно запомнил планировку дома и решил, что это гостевой туалет.

— Решили, что это гостевой туалет?

— Совершенно верно.

— То есть ничего отталкивающего в тех людях там вы не находите?

— Боже упаси, нет. Они очаровательны. Вам, должно быть, слишком тяжело даются эти дедлайны по написанию кода, Уоррен.

— Наверное, да. Иногда я сижу за работой по семь дней в неделю.

— Одна работа без отдыха делает Джека слегка невротиком. Чего это мы тут копаемся? Пойдёмте туда, где весело.

Так же доверчиво, как того требовала его ограниченная функция в этой причудливой истории, Уоррен Вебер улыбнулся. Напряжение покинуло его. Радужки сузились, а зрачки стали меньше — какими им и следовало быть при ярком свете прачечной.

В остальной части первого этажа праздник бушевал вовсю. Нельсоновцы приняли Бобби так, словно видели его и наслаждались его обществом каждый день своей жизни — а может, и ещё до того. Они хлопали его по спине, обнимали, трепали за щёки и предлагали холодный чай, пока он пробирался сквозь толпу в поисках своих амиго.

В гостиной, окружённые оживлёнными зрителями, Спенсер и Ребекка сидели на складных стульях за маленьким круглым столом и мерились руками.

29

Эрни за откидной кроватью

Он был почти уверен, что не умер. Ни Бога, ни хотя бы святого Петра он ещё не встретил. Если он и вправду умер, чего тогда все тянут? Эрни не знал, какой окажется загробная жизнь, — этого никто не знает, — но он был уверен, что она не может быть гигантским бюрократическим бардаком вроде правительства Соединённых Штатов, где миллионы умерших валяются в состоянии приостановленной жизни, дожидаясь, когда клерки вернутся из комнаты отдыха, где болтают о своих сплетнях, чтобы бумаги наконец провели по инстанциям, а толпы новоприбывших душ поднялись и были отправлены в тот уголок Рая, который им назначен.

Он ничего не чувствовал, не видел, не обонял и не ощущал на вкус. Можно было бы подумать, что он испуган или хотя бы тревожится и теряет терпение, но нет. Хотя он не слышал ничего из того мира, где прожил тридцать пять лет, время от времени с ним заговаривал один из двух голосов. Голоса были успокаивающие, музыкальные: один мужской, другой женский. Они уверяли его, что с ним всё хорошо и со временем всё будет в порядке. Это были голоса Прозака, поддерживавшие в нём ровное спокойствие и терпение.

Изредка вторгался и третий голос — низкий, грубый, зловещий. Он был не дружелюбен, как два других. Он говорил вещи вроде: «Ты принадлежишь нам, никчёмный червяк», и «Мы завладеем твоим мозгом», и «Мы перебьём всех тебе подобных, навалимся на вас и сожрём живьём изнутри». Поскольку в нынешнем своём состоянии он был лишён возможности убежать и спрятаться, эти словесные атаки, конечно, тревожили бы Эрни, если бы неведомый источник угроз неизменно не умолкал посреди очередной тирады — словно кто-то его отключал или лишал площадки для выступления.

Сразу после этого один из двух успокаивающих голосов уверял его, что его любят, что он в безопасности и настолько ценен, что ему никогда не дадут страдать. Ему говорили, что угрожающее присутствие — «иного генотипа, чем мы», что бы это ни значило. Его уведомляли, что этот грубый голос принадлежит существам, которые «на тысячелетия моложе нас и менее мудры, лишены и разума, и средств, чтобы осуществить свои дурацкие угрозы». Ему обещали, что в конце концов он поднимется и вернётся к той жизни, которую знал прежде. Эрни верил всему, что говорили ему эти ободряющие голоса; и мужской, и женский были слишком добры, заботливы и убедительны, чтобы им не поверить.