Страница 8 из 214
— Не хочу показаться придирчивой, Спенсер, но я старше вас, а следовательно, и мудрее. Моё превосходящее вас мудрое понимание вещей позволяет мне авторитетно заявить: никогда не следует желать плохим новостям исчезнуть. Лучше встретить их лицом к лицу, разобраться с ними и идти дальше.
— Полагаю, вы правы, мэм.
— В данном случае нет нужды прибегать к воображению. Вы можете быть уверены, что я права. Сколько вам теперь лет, Спенсер?
— Тридцать пять, мэм.
— К тридцати пяти годам мне уже не приходилось догадываться ни об одном ответе. К этому возрасту я знала все ответы. Серьёзный человек к тридцати пяти обязан знать истину обо всём. Вы считаете себя серьёзным человеком, молодой человек?
— Ну, полагаю, я настолько же серьёзен, как и другие люди моего поколения.
— Ужасная вещь — так говорить о себе. Ваше поколение в основном ни на что не годно. Вы должны подняться над их грязью и тиной. Если сможете. Если захотите. Разумеется, всё всегда упирается в честолюбие и способности. Возможно, у вас нет ни того ни другого.
Помимо того что Бритта Хернишен была женщиной категоричной и осуждающей, она была ещё и словоохотлива. [Это слово, возможно, столь же непривычно некоторым читателям, как термин
состояние фуги
, но теперь уж ничего не поделаешь: оно с глухим стуком рухнуло в конец предыдущего предложения и стало недвижимой помехой ясности смысла.] За ужином Бритта могла потратить больше двухсот слов на то, чтобы попросить передать ей перец, успев попутно высказать уничтожающее политическое мнение и разгромно отозваться о недавно прочитанном романе. В семьдесят лет, будучи университетским профессором с многолетним пожизненным статусом, она уже не помнила времён, когда какой-нибудь студент осмеливался выразить мысль или чувство, противоречившие её собственным.
Когда ей приходилось посещать заседание кафедры, обещавшее превратиться в шумное выплёскивание мелочных жалоб, Бритта садилась в конце зала, перечитывала роман Вирджинии Вулф, вставив в уши восковые беруши и негромко напевая старые песни Вуди Гатри. Этими мерами она делала себя глухой к лающей и шипящей идиотии прочих присутствующих — а это и был тот редкий случай, когда сама она не говорила.
Все её недостатки и причуды не имели никакого значения, потому что она была матерью Эрни. У Эрни было большое сердце. Эрни был сама доброта. Любить Эрни значило любить его мать — или хотя бы терпеть её и относиться к ней уважительно. Несмотря ни на что.
Левая ладонь у Спенсера была сухой, а вот правая, в которой он держал телефон, уже покрылась потом. Он называл это «эффектом Бритты».
— Итак, Спенсер, — сказала она, — если бы мы взялись определить, что именно понимаем под словом «серьёзный», оказалось бы, что мы с вами словно говорим на разных языках. Однако, поскольку вы считаете себя человеком серьёзным, возможно, вы отнесётесь серьёзно и к одному моему вопросу, ответить на который можете только вы. Постарайтесь ответить без уклончивости и тумана.
— Я постараюсь, мэм.
— В гостиной дома моего сына висит огромная картина, которую вы… исполнили. Вы понимаете, о чём я говорю?
— Да, миссис Хернишен.
— Хотя это и пёстрая выдумка, я теряюсь в догадках, почему Эрнест, плод моих собственных чресл, вообще захотел приобрести подобную вещь.
— О нет, не захотел, — сказал Спенсер. — Это был мой подарок ему.
— А. Мне значительно легче это слышать. Однако главный мой вопрос относится не к необъяснимым вкусам моего сына.
— А к чему он относится, мэм?
— Те предметы или сущности, которые являются предметом той… той вашей работы. Что это такое?
— Ну, это то, что это есть.
— А что именно?
— Я предпочитаю, чтобы всякий, кто внимательно рассматривает картину, сам для себя это определял.
— Вот как? Вы именно это предпочитаете?
— Да, мэм.
— Эти предметы или сущности, чем бы они ни были, — я нахожу их глубоко тревожащими.
— Понятно, — сказал Спенсер.
— Тревожащими и даже временами отвратительными, отталкивающими.
— Спасибо, что сообщили.
— Вы сказали: «всякий, кто внимательно рассматривает картину». Неужели и впрямь есть люди, которые изучают ваши работы?
— Да. Несколько. Некоторое количество. Я не веду списка имён.
— Что это за люди, Спенсер?
— Что за люди? Самые разные. Всех возрастов, рас, вероисповеданий.
— Вот как? И вы уверены, что те, кто изучает — именно
изучает
— ваши картины, не отличаются все одной и той же специфической странностью?
— Нет, мэм. То есть да. Да, уверен. Нет, они не все принадлежат к одному и тому же странному типу.
— Поразительно. Можно задать вам ещё один вопрос, Спенсер?
— Почему бы и нет?
— Чем вы зарабатываете себе на жизнь?
— На жизнь? Я пишу картины.
— Дома? Промышленные здания? Автодорожные мосты?
— Искусство. Я пишу искусство.
— Вы именно этим словом обозначаете такие вещи, как та, что висит в гостиной моего сына?
— Да, мэм. Я не знаю, как ещё это назвать.
— Вот как?
— Я открыт для других слов, если найдётся более подходящее.
— Я просила «ещё один вопрос», а сама всё продолжаю задавать новые.
— Ничего страшного. Надеюсь только, что у меня найдутся ответы.
— Я уверена, что найдутся, Спенсер, и ответы эти будут захватывающими. Вы весьма любопытный экземпляр.
— Это очень любезно с вашей стороны, мэм.
— Значит, действительно существуют люди, которые покупают ваши картины?
— Да.
— Не воображаемые люди, а настоящие, из плоти и крови?
— Именно так.
— И платят они вам деньгами, а не меновыми товарами вроде краденых телевизоров или запрещённых наркотиков?
— Деньгами. Они покупают их за деньги.
— И сколько же денег?
— В ранние годы — не так уж много.
— О, в этом я нисколько не сомневаюсь. У всех поначалу бывают зелёные годы.
— Тогда — тридцать тысяч, сорок тысяч за холст.
— А. Мы говорим о валюте Соединённых Штатов, Венесуэлы или Шри-Ланки?
— О долларах США. За недавние работы платят от четырёхсот до семисот тысяч — в зависимости от размера и сложности каждой вещи.
— Ну надо же. Ну и ну. Вот это да. Как же это замечательно, не правда ли?
— Я и сам поражён, мэм.
— Ещё бы. Я тоже поражена.
— У меня ведь никогда не было никакого специального образования.
— В этом я нисколько не сомневаюсь.
— Между прочим, Олдус Бломхофф купил две мои работы.