Страница 6 из 214
С другой стороны, процесс создания искусства был загадочным — это она знала хорошо. И она не исключала, что для такого одарённого человека, как Бобби, чтобы хорошо писать о Вермонте, необходимо было вживую узнать Финляндию, Корею, Италию, Тонгу, Самоа, Аргентину и Боснию.
— Если будешь проезжать через Калифорнию по пути из Балтимора в Атланту, — сказала она, — я бы очень хотела тебя увидеть. Уже больше двух лет прошло с тех пор, как мы виделись, и почти столько же с тех пор, как ко мне приезжали Спенсер и Эрни. Раньше мы виделись чаще. Почему мы теперь видимся не так часто, как раньше? Я скучаю по всем своим амиго.
— Я тоже по тебе скучаю, Бекки. Я рад, что «Враги» сделали тебя богатой, но ещё больше рад, что с этим уже покончено. Ты лучше этого. Слушай, я пару минут назад говорил со Спенсером, и...
— Ну, знаешь, может, я и не лучше этого. И вообще, совсем скоро мне будут доставаться только роли бабушек и бородавчатых ведьм. Для женщин в этом бизнесе «пожилой» возраст — это уже сорок. Как там Спенсер?
— Говорит, что едет на одноколёсном велосипеде по канату над пропастью, но вряд ли это надо понимать буквально. Ему только что позвонила миссис Хернишен и сказала, что Эрни в коме.
Бритта Хернишен была матерью Эрни. Эрни был четвёртым из четверых амиго, единственным, кто не уехал из Мейпл-Гроува, их родного города.
— Он в окружной больнице, — сказал Бобби.
Острая боль пронзила Ребекку, и она прижала ладонь к груди. Сердце у неё бешено колотилось.
— Боже мой. Милый Эрни. Это ужасно.
— Знаю. Эрни был лучшим из нас.
— Есть, — быстро сказала она. — Лучший из нас.
— Да, точно. Есть лучший из нас. Не знаю, зачем я это сказал. Это всего лишь кома. Люди выходят из комы и живут дальше. Разве нет?
— Да.
— Кома — ерунда.
— Это всё-таки не ерунда, но не самое страшное, что может случиться.
— Я вот о чём, — сказал Бобби. — Скольких людей, которые ненадолго впадали в кому, мы вообще знали? Много же, правда?
— Много, — согласилась она.
— Вот и мне так казалось. Но тут вот какая странность...
Сидя в своём красном электромобиле и глядя на кирпичную подъездную дорожку, выложенную ёлочкой, Ребекка ждала, когда Бобби-Шэм уточнит, в чём именно эта странность насчёт комы. Когда пауза затянулась настолько, что ей уже захотелось второго завтрака — на сей раз без кейла, — она спросила:
— Какая странность?
— Наверное, точнее будет сказать: «необычность».
— Ты у нас писатель. Я оставляю словесные дела тебе.
— Необычность со всеми этими людьми, которые ненадолго впадали в кому, в том... как я ни стараюсь, я не могу назвать ни одного из них, кроме Эрни.
Пока Ребекка размышляла над этой необычностью, на фигурку на капоте её машины села птица — ровно на столько, чтобы украсить её здоровенной плюхой гуано, — и тут же улетела.
— Я тоже никого не могу назвать. Разве это не... — Она хотела сказать
странно
, что было всего лишь синонимом слова
необычно
, поэтому сказала: — ...загадочно? Мне ведь тоже кажется, что мы знали много людей, которые ненадолго впадали в кому, а назвать никого не могу.
Хотя их разделяли три тысячи миль, они разделили одну и ту же задумчивую, почти интимную паузу, пока Бобби не сказал:
— Тогда, может быть, мы ошибаемся. Может, мы вовсе не знали много людей, впадавших в кому.
— Тебе не кажется странным, что у нас одно и то же заблуждение насчёт людей в коме? Спенсер сказал, как Эрни оказался в таком состоянии? Он болел? Упал с лестницы и ударился головой?
— Спенсер только сказал, что Эрни в коме, в критическом состоянии. Сам Спенсер едет туда из Чикаго. Во второй половине дня он уже будет в Мейпл-Гроуве. А я через час вылетаю из Балтимора. Эрни там один и беззащитен, Бекки. Мы должны быть рядом с ним.
— Один?
— И ужасно беззащитен.
— Но у него же есть Бритта.
— Бритта Хернишен? — В голосе Бобби звучало недоверие. — Ты бы доверила
ей
сохранить Эрни жизнь?
— Она его мать.
Бобби замолчал так, словно связь прервалась.
— Ради всего святого, Бобби, она профессор. Она ведёт курс о значении этики в литературе. Она жертвует уйму времени организации «Спасём аллигаторов» и другим подобным делам.
— Это Мейпл-Гроув, — сказал Бобби.
— И что?
— Ты правда доверяешь в Мейпл-Гроуве хоть кому-то, кроме Эрни?
— Что это значит?
После паузы Бобби сказал:
— Не знаю.
— То есть не знаешь.
— А
ты
знаешь?
Она нахмурилась.
— Откуда
мне
знать, что ты имеешь в виду, если
ты
сам не знаешь, что имеешь в виду?
— Не знаю.
Ребекка процитировала городской девиз:
— Мейпл-Гроув — «идеален, как на почтовой открытке».
— Правда, Бекки?
После своей собственной неловкой паузы она сказала:
— Именно таким я его и помню. Живописным и скучным.
Теперь между их репликами повисали такие долгие паузы, что казалось, будто Бобби и сам впал там, в опасном Балтиморе, в кому.
Наконец он сказал:
— Насколько идеальным мог быть Мейпл-Гроув, если от одного конца города до другого были разбросаны люди в коме?
Она обдумала этот вопрос так, словно размышляла над проблемой глубочайшего философского значения.
— Тебе не кажется, что «разбросаны» — это гипербола, если ни ты, ни я не можем вспомнить ни одного человека в коме до Эрни?
Возможно, Бобби сперва перевёл свой ответ на китайский, потом с китайского на иврит, а потом с иврита обратно на английский, прежде чем наконец произнёс:
— Память — забавная штука.
— Мне тут совсем не смешно.
— Я о другом: разве не может быть так, что, если тебе кажется, будто что-то случилось, если это ощущение очень сильное, — значит, это могло быть правдой, даже если ты этого не помнишь?
— Ты про вытесненное воспоминание?
— Вытесненное или стёртое.
— Кто мог стереть нам память?
— Не знаю, — сказал Бобби. — Когда встретимся в Мейпл-Гроуве, попробуем это понять.
— Значит, я туда еду.
— Конечно едешь. Ради Эрни. Ради Спенсера. Ради меня. Ради самой себя. Четверо амиго.
— Мы ведь всегда знали, что однажды снова вернёмся домой, — да? — сказала она.
— Да.
— Как? Откуда мы это знали?
— Не знаю.
— Что с нами тогда произошло?
— Не знаю.
— Что теперь с нами будет?
— Не знаю.
— Мне страшно.
— Знаю.