Страница 38 из 214
— Я предпочитаю, чтобы всякий, кто внимательно рассматривает картину, сам для себя это определял.
— Вот как? Вы именно это предпочитаете?
— Да, мэм.
— Эти предметы или сущности, чем бы они ни были, — я нахожу их глубоко тревожащими.
— Понятно, — сказал Спенсер.
— Тревожащими и даже временами отвратительными, отталкивающими.
— Спасибо, что сообщили.
— Вы сказали: «всякий, кто внимательно рассматривает картину». Неужели и впрямь есть люди, которые изучают ваши работы?
— Да. Несколько. Некоторое количество. Я не веду списка имён.
— Что это за люди, Спенсер?
— Что за люди? Самые разные. Всех возрастов, рас, вероисповеданий.
— Вот как? И вы уверены, что те, кто изучает — именно
изучает
— ваши картины, не отличаются все одной и той же специфической странностью?
— Нет, мэм. То есть да. Да, уверен. Нет, они не все принадлежат к одному и тому же странному типу.
— Поразительно. Можно задать вам ещё один вопрос, Спенсер?
— Почему бы и нет?
— Чем вы зарабатываете себе на жизнь?
— На жизнь? Я пишу картины.
— Дома? Промышленные здания? Автодорожные мосты?
— Искусство. Я пишу искусство.
— Вы именно этим словом обозначаете такие вещи, как та, что висит в гостиной моего сына?
— Да, мэм. Я не знаю, как ещё это назвать.
— Вот как?
— Я открыт для других слов, если найдётся более подходящее.
— Я просила «ещё один вопрос», а сама всё продолжаю задавать новые.
— Ничего страшного. Надеюсь только, что у меня найдутся ответы.
— Я уверена, что найдутся, Спенсер, и ответы эти будут захватывающими. Вы весьма любопытный экземпляр.
— Это очень любезно с вашей стороны, мэм.
— Значит, действительно существуют люди, которые покупают ваши картины?
— Да.
— Не воображаемые люди, а настоящие, из плоти и крови?
— Именно так.
— И платят они вам деньгами, а не меновыми товарами вроде краденых телевизоров или запрещённых наркотиков?
— Деньгами. Они покупают их за деньги.
— И сколько же денег?
— В ранние годы — не так уж много.
— О, в этом я нисколько не сомневаюсь. У всех поначалу бывают зелёные годы.
— Тогда — тридцать тысяч, сорок тысяч за холст.
— А. Мы говорим о валюте Соединённых Штатов, Венесуэлы или Шри-Ланки?
— О долларах США. За недавние работы платят от четырёхсот до семисот тысяч — в зависимости от размера и сложности каждой вещи.
— Ну надо же. Ну и ну. Вот это да. Как же это замечательно, не правда ли?
— Я и сам поражён, мэм.
— Ещё бы. Я тоже поражена.
— У меня ведь никогда не было никакого специального образования.
— В этом я нисколько не сомневаюсь.
— Между прочим, Олдус Бломхофф купил две мои работы.
— Тот самый Олдус Бломхофф, который возглавляет Институт Кеппелуайта и который четыре года был мэром Мейпл-Гроува?
— Да, мэм. Трудно поверить, что может существовать ещё один Олдус Бломхофф.
— О, Олдусов Бломхоффов множество. Мир кишит такими, как он. Просто зовут их иначе.
— Он приходил в галерею в Чикаго. Мне показалось, он приятный человек.
— Какими бы талантами вы ни обладали, Спенсер, никогда не вздумайте ни другим, ни себе самому изображать, будто вы хоть в какой-то степени хороший знаток человеческого характера. Для меня вы не слишком важны, но, поскольку вы друг моего сына, я предпочла бы, чтобы вы не ставили себя в неловкое положение столь очевидно ложными заявлениями.
Спенсер переложил телефон из вспотевшей правой руки в сухую левую, которая тут же тоже вспотела. Эффект Бритты. Вспомнив более ранний момент этого века, когда разговор только начался, он сказал:
— Я запамятовал, вы позвонили с хорошими новостями или с плохими?
— Я ещё не сообщила вам главного. Сообщаю теперь. Мой сын, Эрнест, впал в кому, и врач говорит, что, вероятнее всего, он умрёт в течение ближайших двадцати четырёх часов.
У Спенсера сорвался голос.
— Мы с Эрни столько всего прошли вместе. Мы как братья. Я люблю Эрни.
— Мне известно, что вы с Эрнестом, а также те двое других социальных изгоев, были весьма близки, все эти амёбы и прочее…
— Амиго, — поправил Спенсер.
— …но вы не братья, Спенсер. Эрнест вышел из моих чресл, а вы — нет.
— Я выразился образно.
— Если впредь будете выражаться образно, пожалуйста, оговаривайте это прямо.
— Да, мэм. Послушайте, я буду там уже сегодня. Мы не должны терять надежду. Не можем. Ни в коем случае нельзя терять надежду.
— Я реалистка, Спенсер. По моему убеждению, жизнь становится невыносимой, когда мы цепляемся за ложную надежду, а другой не существует.
— Мы не потеряем Эрни, — настойчиво сказал он. — Несмотря на то что сказал врач, большинство людей выходят из комы и живут дальше так, будто ничего не произошло.
— Большинство?
— Ну, может, девяносто процентов. Девяносто пять.
— Откуда у вас такая статистика, Спенсер? Уж точно не из художественной школы, не говоря о медицинской.
— Ну, знаете, я просто, типа, говорю, исходя из личного опыта.
— Вы знали много людей, которые побывали в коме?
Он уже едва не ответил утвердительно, но проглотил
да
, прежде чем успел его произнести, потому что вдруг понял: он не в силах назвать ни одного знакомого, которому довелось пережить кому.
На его молчание миссис Хернишен спросила:
— Вы и сами были в коме, Спенсер?
На последовавшее молчание она осведомилась:
— Можно задать вам ещё один вопрос?
— Да, мэм.
— Когда вы находитесь у себя в мастерской и создаёте свои… произведения искусства, есть ли какое-то вещество, которое даёт вам вдохновение и силы писать то, что вы пишете?
— Вещество?
— Да. Вещество.
— Кофе, — сказал он. — Я пью очень много кофе.
— Это вещество, которое вы называете «кофе», могла бы я назвать иначе, если бы увидела его и почувствовала запах?
— Ну, кто-нибудь из вашего поколения, может, и сказал бы «кофий», но, по-моему, вы всё равно назвали бы это кофе.
— Вот как? Вы так полагаете?
— Да, мэм.