Домой в потёмках

1

Два фунта и пять унций

От заднего двора Ребекки Крейн к пляжу вели сорок ступеней; по кромке пенистого прибоя там сновали кулики с острыми клювами, без передышки выискивая себе корм, словно какая-то лихорадочная порода, которой ни на миг не ведом покой. В то утро она двенадцать раз спустилась по лестнице и одиннадцать раз поднялась обратно, прежде чем отправиться на пробежку вдоль берега.

В тридцать пять Ребекка не была старой; однако и молодой она уже не была — по меркам своей профессии. По собачьим меркам она уже трижды умерла. Будь она слоном, видом, живущим семьдесят лет, она была бы на середине жизни, а будь гориллой — ей, возможно, оставалась бы неделя, уж точно не больше нескольких месяцев. А если бы она была кенгуру, то ускакала бы в пустоту, вероятно, лет двенадцать назад.

Она знала среднюю продолжительность жизни множества животных не потому, что была ветеринаром или зоологом, а потому, что её здоровый страх смерти был несколько сильнее, чем у среднего человека его здоровый страх смерти. Она не была ни склонной к депрессии, ни параноиком, ни одержимой собственной смертностью. Ничего подобного. У неё был солнечный нрав, и она легко смеялась даже над шутками о смерти, хотя, когда повод для шутки был иной, смех её звучал куда раскованнее.

Семейная история не давала ей оснований тревожиться, что её жизнь может оборваться рано. Её мать, Салли, была по-прежнему жива, полна сил и жила в Майами-Бич с неким Фернандо. Её бабушка и дедушка по материнской линии, Чарли и Рут Крейн, тоже были живы и яростно рубились в пиклбол с другими восьмидесятилетними в Палм-Спрингс. Салли отказывалась назвать отца дочери, которого ненавидела по причинам, о которых не желала говорить. Год назад она сообщила Ребекке, что тот недавно умер, потому что доверил какому-то пьяному мастеру банджи-джампинга измерить для него длину троса.

Салли не была самым правдивым человеком на свете, но в этом случае, похоже, говорила искренне. Когда она рассказывала, как «этот безрассудный идиот» на полном ходу врезался в баржу с мусором, проходившую под мостом для банджи-джампинга, смех у неё был совершенно неподдельный.

В своих снах Ребекка никогда по-настоящему не умирала, а просыпалась как раз в тот миг, когда её подстреливали или закалывали, — или когда её поджигали, сбрасывали с утёса, переезжали грузовиком, заталкивали в дробилку для древесины, душили шарфом, обезглавливали ятаганом, пожирало что-то загадочное с огромной пастью… Не все её сны заканчивались тем, что её вот-вот убьют, а только девяносто семь процентов.

Пока она бежала на юг вдоль пляжа, Тихий океан искрился под утренним солнцем, а строй пеликанов скользил над водой, будто держась с ней в одном ритме. От линии прибоя она держалась на почтительном расстоянии, потому что в своих снах слишком часто тонула или становилась добычей чего-то жуткого, вылезшего из воды.

Хотя особой веры в психиатрию она не питала, однажды всё же обратилась к психотерапевту, который зациклился на её снах и придавал им куда больше значения, чем, по её мнению, следовало. Он настаивал, что корни этих снов — в какой-то детской травме, и в конце концов его безумная настойчивость заставила её прекратить эти консультации.

Да, у неё не было отца, а мать была ещё та штучка — к обязанностям материнства совершенно непригодная, вечно сбегавшая с мужчинами с испанскими именами. Однако Ребекка выросла в тихом и живописном городке в глубинке, в месте, словно сошедшем с телевизионной программы пятидесятых, где её растили дедушка Чарли и бабушка Рут. Чарли и Рут изображали голубков, хотя на самом деле терпеть друг друга не могли, но это их вполне устраивало, потому что и в этой взаимной неприязни они находили немалое удовольствие. И хотя дом её бабушки и дедушки был холодной войной, где ядовитые слова были покрыты сахарной глазурью показной нежности, у Ребекки были замечательные друзья, и вместе они называли себя четырьмя амиго. Трое после школы сбежали из Мейпл-Гроув, но даже почти два десятилетия спустя они по-прежнему не теряли связи друг с другом.

Её жестокие сны и здоровый страх умереть чудовищной смертью, скорее всего, были следствием её работы — тяжёлой и нервной. Профессия приносила солидный доход и эмоциональное удовлетворение, но никакой стабильности, а половина людей, с которыми ей приходилось работать, были сумасшедшими.

Пробежав две мили к югу, она повернула обратно, на север, к дому, хотя возвращение по собственным следам не означало конца её занятий. Ей нужно было ещё как минимум шесть раз подняться и спуститься по пляжной лестнице, потому что её вес на два фунта и пять унций превышал идеальный, а ей было тридцать пять лет, что по собачьим меркам равнялось почти двумстам четырнадцати.

Икры горели, бёдра ныли, мышцы живота трепетали, когда она в последний раз за то утро поднялась по лестнице с пляжа. Переступив через калитку, она ключом заперла её за собой. Поднимаясь по наклонной садовой дорожке, она с досадой слышала своё тяжёлое, судорожное дыхание — так же громко и отчаянно оно звучало тогда, в кукурузном поле, в полночь, когда она спасалась бегством от Джудифейса, одиннадцатипалого маньяка в маске Джуди Гарленд, которого ей не удалось убить вилами в «Визге».

Было время, когда после утренней пробежки и пытки лестницей она

вприпляску

взлетала по этой кирпичной дорожке, мимо роз, — с изяществом Одри Хепбёрн, с лёгким, хихикающим обаянием Голди Хоун.

Теперь же, добравшись до патио, Ребекка мечтала рухнуть на один из шезлонгов и смотреть на море, пока не придёт в себя после околосмертного опыта попытки избавиться от лишних двух фунтов и пяти унций. Однако патио окружало семидесятифутовый бассейн, в котором она в дни без пробежек проплывала сто дорожек, — испытание, воспоминание о котором она не могла вытеснить из памяти и о котором ей было тошно даже думать.

Она вошла в кухню, закрыла за собой дверь и снова заперла оба засова — на случай любых маньяков с необычными анатомическими особенностями и странными масками на лице.

Из одного из двух холодильников Sub-Zero она выхватила бутылку отвратительного на вкус, но быстро восстанавливающего водный баланс напитка, богатого электролитами. Стоя в зловонии собственного пота, она выпила это ведьмино зелье без единой гримасы — гримасы способствовали бы появлению тонких морщинок в уголках глаз.

Снаружи её дом был классическим кейп-кодом. Крыша под дранкой. Стены под дранкой. Глянцево-белая столярка. А вот внутри всё было гладким и ультрасовременным.