Домой в потёмках

На глазах у Ребекки выступили слёзы. Это были настоящие слёзы, не вызванные слезогонным карандашом или ломтиком лука, не плод выдающегося актёрского мастерства, хотя и этого у неё было немного. Она любила Эрни, своего амиго, и вид его — лежащего белого, как простыни, — был невыносим. И всё же слёзы не покатились у неё по щекам, и она не разрыдалась, потому что внезапно поняла: Эрни на самом деле не умер.

— Он не умер, — прошептала она в то самое мгновение, когда Бобби и Спенсер прошептали те же слова, словно были греческим хором, сообщающим зрителям важную драматическую подробность, которую непременно нужно знать, но которую само действие, возможно, не донесло бы в полной мере.

Никакое слово, кроме

оцепенения

, не могло бы описать выражения их напряжённых лиц. В таком случае уместнее всего второе значение этого слова в большинстве словарей: «ошеломляющее изумление», потрясённое неверие, эмоционально заряженное до предела.

— Тогда, в старые времена, — сказал Бобби, вспоминая, — люди, которых мы знали и которые были в коме, просто приходили в себя. Ведь они просто приходили в себя, да? Что-то я совсем не помню, чтобы они сначала умирали,

а потом

просыпались. Мне не нравится эта стадия, когда человек как будто мёртв. Особенно когда речь об Эрни.

Спенсер, поражённый ещё больше своих амиго тем, что сам только что заявил, будто Эрни не умер, сказал:

— Люди в коме? Я не... Я

не

помнил никаких людей в коме, пока ты об этом не заговорил. Я не помню, кто они были, где это было и почему. Но, Господи,

были

ведь люди в коме, правда? И немало.

Ребекка подошла к двери и закрыла её, чтобы их не подслушали.

— Сегодня утром по телефону мы с Бобби вспоминали людей в коме. Мы не знаем, кто они были и почему были в коме, но тогда, в старые времена, мы сталкивались с ними не раз. Я как будто даже вижу их, понимаешь, внутренним взглядом. Жуткие.

И тут всё стало ещё жутче: дверь открылась, и в палату вошла Бритта Хернишен.

11

Попрощаться можно по-разному

Профессор Бритта Хернишен никогда просто входила в комнату;

она появлялась

. Даже спустя столько лет Ребекка так и не решила, замирает ли эта женщина на пороге, чтобы заранее прописать и отрепетировать своё появление, или же источает драму с не большей осознанностью, чем выдыхает углекислый газ.

Дверь в больничную палату была тяжёлой, чтобы хоть немного глушить звуки, и снабжена такими петлями, чтобы не распахнуться резко настежь и не сбить с каталки пациента. И всё же сейчас она распахнулась так, будто в неё ударила сверхъестественная сила. Бритта вошла с той же властностью, с какой генерал Джордж Паттон пересекал сцену, обращаясь к своим войскам. На ней были чёрные туфли на каблуках, сурово скроенный серый вязаный костюм с короткой накидкой в тон и чёрная шляпка-клош с серым пером.

Остановившись в трёх футах от Ребекки, она оглядела её с головы до ног и сказала:

— Что это за нелепый наряд на вас?

— Это Ребекка Крейн. Она инкогнито, — сказал Спенсер Трудав, поскольку был художником переднего края, а таким художникам полагается жить опасно.

Окинув его взглядом так, словно он являл собой пример не до конца завершившейся человеческой эволюции, Бритта сказала:

— Я к вам обращалась, молодой человек?

— Нет, миссис Хернишен.

— От своего невежественного мужа я избавилась давным-давно. Предпочитаю, чтобы ко мне обращались:

профессор

Хернишен.

— Да, профессор Хернишен. Простите.

— Дурацкий парик и очки? Сейчас не Хэллоуин, мисс Крейн.

— У неё проблемы с безопасностью. Она всё-таки знаменитость, — сказал Бобби.

Царственная голова повернулась к нему.

— Мистер Шэм, вы меня удивляете.

— Шэмрок.

— Вот как?

— Роберт Шэмрок.

— Если вам так больше нравится.

— Вообще-то это моё имя.

— Надо полагать, вам виднее.

— Шэмрок. Не Шэм. Бобби-Шэм — это меня только друзья так зовут.

— Как странно настойчиво вы цепляетесь за этот вопрос. Давайте пока оставим его в стороне. Я вот к чему: когда такой человек, как вы, утверждающий, что он писатель, называет «славой» то, что следует за появлением такой особы, как мисс Крейн, в залитых кровью фильмах и плохо написанных телевизионных комедиях, человек вроде меня поневоле приходит в отчаяние. Считаете ли вы себя хоть сколько-нибудь образованным в литературных вопросах?

— У меня опубликовано двенадцать романов, — сказал Бобби.

— Вы так это называете? Думаю, слово «книги» было бы здесь безопаснее. Если у вас есть хоть капля вкуса и способности к суждению, полагаю, вы согласитесь со мной, что, когда речь идёт об известности, приобретённой благодаря вышеупомянутым экранным развлечениям, слово «слава» подходит куда хуже, чем слова «дурная слава».

Много лет назад Спенсер сказал Ребекке, что терпит Бритту Хернишен не только потому, что она мать Эрни и потому, что Эрни — душка, но и потому, что убеждён: она психопатка, которая изводит его лишь для того, чтобы выманить оскорбление, а когда он по глупости наконец огрызнётся, с чувством собственной правоты достанет из сумочки нож и разделает его, как рыбу.

Ребекке страх Спенсера вовсе не казался иррациональным. Поэтому она лишь улыбнулась и сказала:

— Ну, вообще-то я получила две премии «Эмми».

— И это вас радует, не так ли?

— Да. Очень радует.

— Как прямодушно с вашей стороны это признать.

То ли желая спасти Ребекку от ответа, который спровоцировал бы яростное нападение с ножом, то ли потому, что не был уверен, знает ли Бритта, насколько резко ухудшилось состояние её сына, Спенсер сказал:

— Профессор Хернишен, не знаю, в курсе ли вы, что... Может быть, каким-то образом до вас просто не довели это... Я хочу сказать, ну, мне очень жаль сообщать вам первым, если, конечно, первым это сообщаю именно я, но Эрни ушёл, умер, буквально несколько минут назад. Они пытались его спасти, но не смогли, хотя старались изо всех сил, надо отдать им должное.

Бритта долго молча смотрела на Спенсера, словно он сообщил ей эту страшную новость на одном из немногих языков, которыми она не владела свободно.

Наконец она сказала: