Домой в потёмках

— Могу я предположить, что у вас есть врач, который может подтвердить, что вы страдаете всеми этими недугами?

Мечтательная улыбка преподобного стала чуть хитрее. На вопрос он не ответил.

— О, я отказываюсь страдать. Я принимаю свою боль и свои ограничения, потому что именно таким путём Господь желает меня вести.

Бобби и Спенсер таращились на преподобного. За два дня в Мейпл-Гроуве у них уже необыкновенно часто возникали поводы таращиться.

Не сбавляя напора, Ребекка продолжала:

— В ту летнюю ночь вы добрались до церкви и спустились в подвал. А когда вышли оттуда, были, кажется, ещё сильнее потрясены, чем когда бежали через кладбище. Чем был вызван этот ужас, пастор Ларри?

— Но это никак не мог быть я, бегущий, с моей-то слабостью. А если я когда-либо и выходил из подвала в тревоге, то лишь потому, что в те годы там стоял ненадёжный котёл отопления. Я всё время боялся, что он взорвётся.

— Он когда-нибудь взрывался?

— Слава Господу, нет.

— Ларри, что это были за полусформированные мужчины в подвале — десять существ, соединённых, как бумажные куколки?

— Понятия не имею, о чём вы. Какой странный вопрос. Вы, дитя моё, кажетесь встревоженной. Не думали обратиться к психотерапевту?

Бобби сказал:

— Мы все видели их той ночью.

У пастора Ларри был готов диагноз.

— Массовый психоз. Не хотите прямо сейчас помолиться вместе со мной о вашем общем исцелении?

Ребекка нахмурилась и подалась вперёд на диване.

— Этого не будет, Ларри. Так или иначе, мы вытащим из вас правду.

Томная улыбка преподобного стала просительной, когда он повернулся к Спенсеру и сменил тему.

— Простите меня, сын мой, но я не могу не скорбеть о том, что вы сидите здесь, в пасторском доме, в шляпе. Мне жаль говорить это, но я нахожу это неуважительным. Не будете ли вы так добры снять шляпу?

— Нет, — сказал Спенсер.

— Я был бы вам чрезвычайно признателен.

— Нет.

— В глубине сердца, сын мой, вы знаете, что так будет правильно.

— Нет.

— Сам Господь хочет, чтобы вы сняли шляпу.

— Нет! Нет, нет, нет! Я не слышу, чтобы Господь просил о чём-то подобном.

— Ваша злость исполнена печали, сын мой. Я буду молиться о вашей душе.

Защищаясь, Спенсер сказал:

— Это

моя

шляпа.

А когда повторил эти слова, ударение сместилось.

— Это моя

шляпа

.

Уловив здесь какую-то глубокую психологическую потребность, пастор Ларри попытался перевернуть ситуацию и захватить преимущество.

— В конце концов, сын мой, когда придёт ваш час, всё принадлежит Господу.

— Господь любуется моей шляпой? Господу Богу нужна моя

шляпа

?

— Она ему не нужна, сын мой. Нельзя желать того, что уже принадлежит тебе. Всё принадлежит Ему. Ваша шляпа уже принадлежит Ему.

Цвет лица Спенсера Трудава был примерно как у яблока сорта «Делишес». Точнее — почти как у сочного, но ещё не перезревшего помидора.

— За эту шляпу заплатил

я

, не кто-нибудь другой. Это была

моя

идея — сделать её частью моего образа. У меня была

дюжина

таких шляп.

Дюжина!

Я за ними ухаживаю. За моими шляпами никто не ухаживает, кроме меня. У меня есть набор для чистки, и я беру его всюду, куда беру свою шляпу,

а это везде

. Бог дал мне жизнь, и это немало, но больше мне никто ничего не

давал

, даже те люди, которые были обязаны заботиться обо мне, когда я был ребёнком. Меня бросили жить одного, без средств. Мне пришлось распродать мебель, бытовую технику, посуду,

портьеры!

Я чувствовал себя вором, но другого выхода не было. Я бы с удовольствием распродал и мебель отсюда. Это первоклассные вещи. За всё это можно было бы выручить приличные деньги.

С мохерового дивана Бобби таращился на Спенсера так же, как прежде таращился на пастора Ларри.

Мечтательная полуулыбка преподобного превратилась в самодовольную полную улыбку.

— Сын мой, лучший мой совет вам — то, что вам нужнее всего для душевного утешения, — почитай отца твоего и мать твою.

Ребекка взвилась с дивана. Её глаза горели жгучей синевой газового пламени, руки сжались в кулаки, а на лице застыло такое выражение, что даже самому тупому человеку должно было сразу стать ясно:

держись подальше, если жизнь дорога

.

Нависая над креслом пастора Ларри и глядя на него сверху вниз с ядовитым презрением, она сказала:

— Ты мелкий червяк, таракан, змея, лжец, жалкое подобие человека, ты сейчас расскажешь нам всю правду, всё, что знаешь, ты вонючий ком оживших нечистот. Я однажды убила человека: вогнала ему в плечо лезвие кирки, всадила в него дюжину двухдюймовых стальных шипов из промышленного гвоздезабивного пистолета, подожгла ацетиленовой горелкой, и, пока его лицо плавилось, как свечной воск —

как свечной воск

— я взорвала его целым ящиком динамита. От него не осталось ничего, кроме кровавой жижи и одного целого уха. Если ты ещё хоть раз попробуешь с нами шутки шутить, кусок дерьма, я начну с того, что стащу с тебя штаны, оторву твои крошечные яички и скормлю тебе их вместе с одним из твоих глаз.

Подобная иссушающая ярость, высказанная кем угодно, была бы устрашающей; но почему-то, когда она исходила от красивой женщины, это пугало просто до одури — особенно если эта женщина получила две премии «Эмми» и знала, как подавать свои реплики.

Во время тирады Ребекки пастор Ларри всё сильнее вжимался в кресло, пока дальше сжиматься уже было некуда, после чего разрыдался. Рыдания сотрясали его. Слёзы ручьём текли по щекам. Лицо стало мучнисто-белым и мягким, как хлебное тесто. Он всхлипывал, хныкал, подвывал, молил о пощаде, пока из ноздрей не повисли сопли.

Когда пастор Тёрнбакл перешёл от этого к простому плачу и тихим жалобным звукам, в доме раздался другой голос. Где-то наверху женщина запела приятную мелодию, но не те слова, которые к ней полагались. Она выводила ла-ла-ла, на-на-на и прочим образом мурлыкала

Imagine

Джона Леннона. Певица, похоже, спускалась по лестнице. Мелодию можно было узнать, но исполнялась она таким жутким голосом, что трое амиго повернулись и уставились на арку гостиной, за которой тянулся коридор первого этажа; выражения их лиц ясно говорили, что они ждут появления призрака.