Домой в потёмках

— Слава богу, нет. У меня ещё остался здравый смысл.

— Но ты читала «Чуму». Её читают только тогда, когда это требуют по программе, или когда хотят помучить себя.

— Я читала краткое изложение. Ты ведь тоже не учился в колледже.

— Слава богу, нет, — сказал он. — Я прочёл её, потому что был в скверном настроении и хотел себя помучить. А ты-то зачем читала краткое изложение?

Ребекка вздохнула.

— Мне предложили главную роль в экранизации. Студия переделала всё так, что чёрную чуму распространяли не блохи, которых переносят крысы, а заговор инопланетных захватчиков, тайно живших в Англии в 1665 году. Я должна была играть путешественницу во времени, которая отправляется в Лондон той эпохи, чтобы сорвать планы пришельцев. Но со сценарием были проблемы, режиссёра арестовали за то, что он держал лам для сексуальных утех, и проект похоронили.

Спенсеру казалось, что он без всякой цели сворачивает с улицы на улицу, никуда сознательно не направляясь, но, возможно, его бессознательное знало лучше. В квартале впереди от основания до шпиля возвышалась церковь Святого Марка. Она была похожа на тысячу других церквей, благородную дань священному. Ни одна тёмная туча не нависала над ней, и витражи не мерцали демоническим светом.

А вот пасторский дом, напротив, казался не менее зловещим, чем форпост в самой холодной области Ада, месте, где истребителей невинных целую вечность пытают всем подряд — от раскалённых клейм до серий телеситкома шестидесятых «Моя мама — машина». Спенсеру кирпичи его виделись глыбами мёрзлого мяса. Окна могли бы сойти за пустые глаза демонов, слепых к самому существованию Добра. Он легко мог вообразить, что подвал там наполнен кровью на глубину в десять тысяч футов, а в декабре коридоры украшают развешанные кишки, чтобы издевательски подражать рождественскому остролисту. Если этот ненавистный дом излучал зло — а он излучал, — значит, это пастор Ларри испускал частицы тёмной энергии, столь же смертоносные, как те, что исходят от делящегося элемента под названием плутоний, пропитывая ими стены и распыляя их по Мейпл-Гроуву, мутируя всё, с чем они соприкасались. Поскольку рисовать Спенсер не умел, решись он написать этот дом на большом холсте, ему пришлось бы войти в состояние фуги и изобразить его символическими формами и цветами, а этого он боялся, опасаясь, что всякий посетитель, которому случится взглянуть на картину, умрёт. Возможно, из-за внезапного и яркого краха его семьи, случившегося, когда ему было четырнадцать, Спенсер и впрямь часто проявлял склонность к чрезмерной драматизации событий.

Сидя во внедорожнике Genesis на общественной парковке рядом со зданием суда, через улицу от пасторского дома, Бобби и Ребекка видели это жилище куда менее зловещим, чем Спенсер. Для них это был просто обычный кирпичный дом со сланцевой крышей и белой отделкой. Но, зная то, что они знали о пасторе Ларри, именно эта обыденность и пробирала их до костей.

— Больше двадцати лет назад Хорнфлай сказал, что пастор Ларри ненавидит человечество и считает, что Землю можно спасти только тогда, когда на свете не останется людей, — сказала Ребекка. — Теперь мы знаем, что его брат, Олдус, был генеральным директором и главным научным сотрудником института. Какого чёрта мы всё ещё сидим здесь? Почему мы не там, в этом доме, не пьём чай с преподобным, чай, чай и ещё чай, и ещё чёртов чай, пока он уже не сможет вынести ни капли чая, пока одна мысль о новом чае не начнёт приводить его в ужас и он не расскажет нам всё, что знает?

Спенсер был почти уверен, что под словом

«чай»

Ребекка имела в виду вовсе не чай. Вид у неё был точь-в-точь как у Хезер Эшмонт в конце «Визжи во всю, визжи ещё громче», когда ей наконец, после трёх фильмов, удалось убить Джудифейса его же собственной киркой, промышленным гвоздезабивным пистолетом, ацетиленовой горелкой и ящиком динамита. Впервые с тех пор, как они стали амиго, Спенсер немного испугался Ребекки.