Домой в потёмках

Спенсеру, Ребекке и Бобби понадобилось вдвое больше времени, чтобы прийти в себя после удара воспоминаний и поделиться друг с другом тем, что они чувствовали. А потом им понадобилось ещё три минуты — точнее, две минуты сорок девять секунд, — чтобы собраться с духом перед визитом к пастору Ларри.

За этот второй день их возвращения в Мейпл-Гроув произошло столько всего, что уже, казалось, давно должна была снова наступить ночь. Однако ночь не наступила и

не

наступит, пока этого не потребуют оставшиеся события. Солнце подсвечивало сзади редкие облака на западе, превращая их в золотые галеоны, плывущие по кобальтовому морю, — не буквально, а метафорически.

Впрочем, если пятичасовое испытание на Харриет-Нелсон-лейн не высосало из них все силы до полного изнеможения, то уже ничто бы не смогло. Они выбрались из внедорожника и, собравшись перед ним, уставились на юг, в сторону пасторского дома, ярко освещённого солнцем справа, так что тени ложились влево; Ребекка выглядела такой же решительной, как Хезер Эшмонт, Бобби — стойким, а Спенсер был в своей шляпе. Они бесстрашно перешли улицу, даже не став пользоваться пешеходным переходом в конце квартала.

Добравшись живыми до южной стороны Уинклер-стрит, они поднялись по ступеням пасторского дома, пересекли крыльцо и уставились на дверной звонок. Время для пистолета для вскрытия замков, для взлома и проникновения, для осторожного обыска комнаты за комнатой в поисках улик уже прошло. Теперь, в своём крестовом походе за утраченным прошлым и за способом спасти Эрни от вечной подвешенной анимации или чего похуже, им нужно было действовать смело — и быстро. Поскольку методы допроса, связанные с кровью и чудовищной болью, были им не по душе, оставалось либо пытать пастора Ларри ложками, либо напоить его допьяна причастным вином, либо безжалостно защекотать, либо придумать ещё какой-то способ заставить его заговорить.

Главным препятствием на пути к успеху, конечно же, оставался Хорнфлай. Они не могли быть уверены, что это существо вмешается в их план, хотя вероятность была велика. Если чудовище всё-таки явится, твёрдо намеренное выполнить своё обещание и уничтожить их, единственной надеждой оставалось как-то устроить так, чтобы монстр сперва сожрал пастора Ларри, дав им время сбежать из дома.

С немалым мужеством Бобби нажал на звонок. Это не значит, что его храбрость была больше, чем у Ребекки или Спенсера. Между ними невозможно было бы обнаружить ни малейшей разницы, даже если бы кто-то взялся измерять и сравнивать их мужество. Бобби просто оказался ближе всех к кнопке и опередил остальных в ту секунду, когда они одновременно к ней потянулись.

Добрый преподобный распахнул дверь сразу же, с той своей мечтательной улыбкой, словно стоял по ту сторону, уже положив руку на ручку.

— Заходите, заходите. Здесь всем рады.

Это пахло ловушкой, но амиго не могли ни сказать:

Простите, мы дверью ошиблись

, — и опрометью слететь с крыльца, ни притвориться, будто знают об Иисусе куда больше него, тем более что для такой версии у них не было подтверждающих брошюр.

Они вошли в прихожую, и пастор Ларри закрыл дверь, причём звук был такой, будто захлопнулась трёхтысячефунтовая дверь банковского сейфа.

— Почему бы вам, молодые люди, не пройти со мной в гостиную?

Гостиная была забита тяжёлыми викторианскими диванами и креслами, с вязаными салфеточками на подлокотниках и спинках. Лампы стояли под шёлковыми абажурами с кистями; столики, на которых они стояли, были накрыты расшитыми скатертями с бахромой. Цветастые обои. Портьеры тяжёлые, как театральные занавесы. Повсюду были расставлены изящные фарфоровые фигурки животных и видных персонажей из Библии. В доме с такой гостиной дверь, казалось, должна была открывать пожилая женщина в ортопедических туфлях, бесформенном бабушкином платье и шали.

Чтобы уместиться на диване Уильяма Морриса, обитом тёмно-синим мохером, Ребекке и Бобби пришлось сначала переложить декоративные подушки, а Спенсер выбрал кресло.

Пастор Ларри спросил:

— Кто-нибудь хочет чего-нибудь выпить? Кофе, чай, горячий шоколад? В фильмах на канале Hallmark у них всё время пьют горячий шоколад. Я так люблю канал Hallmark.

Амиго вежливо отказались от угощения.

Преподобный устроился в кресле. Он улыбнулся им, и они невольно улыбнулись в ответ. Всё шло совсем не так, как они себе представляли.

Однажды сыграв помощника прокурора в истории о владельце завода, предприятие которого выбросило ядовитое облако и убило всех жителей маленького городка с населением 543 человека, разгромив его на перекрёстном допросе и растерзав его версию о том, что виноваты сатанисты, Ребекка знала, какую манеру выбрать и каким тоном говорить. Поэтому допрос начала она.

— Пастор Тёрнбакл...

— Ларри. Называйте меня Ларри или пастор Ларри. Я не сторонник церковного формализма.

— Да, я уже вижу. Хорошо. Пастор Ларри, поздней летней ночью двадцать один год назад я и мои друзья случайно увидели, как вы в панике сломя голову бежали через кладбище.

— О, милая женщина, это никак не мог быть я. Бегать было бы недостойно человека моей профессии, к тому же у меня никогда не было ни пары Nike, ни какой-либо иной обуви, изготовленной для подобного занятия.

— Пастор, я не говорю, что вы бежали ради упражнений. Вы были в панике, поздно ночью, и, по всей видимости, бежали

от

чего-то, и...

— Кроме того, вынужден с сожалением признать, что мой организм не позволяет мне бегать.

— Организм?

— У меня увеличенное сердце, пролапс митрального клапана, умеренный стеноз клапана лёгочной артерии, стенокардия и один странный симптом, причину которого до сих пор не смог определить ни один кардиолог. Вдобавок у меня хроническая обструктивная болезнь лёгких, периодические приступы плеврита и редкое состояние, из-за которого при чрезмерном усилии у меня может опасно усилиться образование мокроты.

— Какой ужас для вас, — сказала Ребекка с едва уловимой ноткой презрения. — Просто чудо, что вы ещё живы.

— Воистину чудо. Но любовь Господа поддерживает даже тогда, когда не исцеляет.

— Могу я предположить, что у вас есть врач, который может подтвердить, что вы страдаете всеми этими недугами?

Мечтательная улыбка преподобного стала чуть хитрее. На вопрос он не ответил.

— О, я отказываюсь страдать. Я принимаю свою боль и свои ограничения, потому что именно таким путём Господь желает меня вести.