Страница 16 из 214
— Вам нужен более выразительный образ.
Спенсер ждал.
— Я вижу вас в чёрном.
Спенсер снова кивнул.
— И в шляпе.
Спенсер ещё раз поднял брови, безмолвно спрашивая, что именно имеется в виду под словом «
шляпа»
.
— Бывает и
слишком
тихо, — посоветовал Дустерхайт.
Спенсер сказал:
— А как насчёт поркпая? С заломленными полями, круглой тульей, из чёрного фетра?
Обнажив свою улыбку-меццалуну, Дустерхайт сказал:
— Мне нравится.
Вот так Спенсер Трудав и стал невероятно успешным, получившим признание критики художником — без всякого формального образования и без какой-либо памяти о том, что вообще что-то писал. Хотя в остальном в нём было достаточно обаяния, чтобы заставить кобру танцевать безо всякой флейты, на большинство вопросов о своём искусстве Спенсер отвечал молчанием, сопровождаемым выражением лица, в котором на 70 процентов было сострадательной жалости и на 30 процентов — интеллектуального презрения. Делал он это с такой грацией, что каждый, кто задавал вопрос, — все, кроме Бритты Хернишен, — уходил удовлетворённый, уверенный, что художник дал глубокое, но при этом лаконичное пояснение смысла своего искусства.
Год за годом жизнь была хороша. Если и было что-то, что он хотел бы изменить, так это сны. Во влажные сезоны, когда липкие ночи были тёплыми, но ещё не по-настоящему жаркими, или когда темнота опускалась на город с холодком уходящей осени, когда луна стояла полная и мертвенно-страшная со своими теневыми кратерами, а иной раз и тогда, когда на небе вовсе не было луны, — без всякой связи ни с остротой съеденной пищи, ни с количеством выпитого вина — Спенсера мучили кошмары, пока сон уже не мог больше приковывать его к этим чудовищным видениям; тогда он срывался с простыней и одеял, сердце в груди у него холодело, хотя из каждой поры лился кислый пот, волосы вставали дыбом и спутывались в куст по-эйнштейновски, а кожа бледнела, как мякоть несъедобной тыквы. Он просыпался с криком и продолжал кричать, выбираясь из постели, иногда запутываясь в белье так, что спотыкался и грохался на пол. Даже такой удар не заставлял его замолчать, и он быстро полз через комнату в безумном поиске укрытия, которого нигде не было, так что его бегство обычно заканчивалось на полу в углу, где он сидел, вжавшись спиной в стены. Ночник, с которым он всегда спал, в такие минуты не приносил ему никакого утешения, и хотя за ним никогда не гналось никакое чудовище, он не обрывал крик внезапно, а затихал ступенями: пронзительный вопль становился тише, превращался в крик, потом в вой, потом в протяжное завывание и, наконец, в безмелодичную погребальную жалобу, затухающую в рваном дыхании.
Разумеется, сам сон он никогда не помнил, хотя каким-то образом знал, что он не о родителях. Он интуитивно понимал, что сценарий всегда один и тот же. И ещё он знал, что угроза, вокруг которой построен этот сон, связана с чем-то, что случилось с ним и остальными амиго тогда, в юности, — с каким-то ужасом, от которого они едва спаслись.
По какой-то причине, хотя Ребекка во сне умирала, Бобби и Эрни кошмарами не мучились, хотя и у них были свои проблемы. Все они знали, что в их памяти есть провалы, причём провалы, относящиеся ещё к школьным годам. Время от времени они это упоминали, но так ни разу и не завели долгого разговора о том, что все они страдают амнезией, а если вдуматься, это было поразительно. Забвение не просто обрушилось на них; наверняка кто-то стёр им память. Им бы следовало хотеть узнать — кто и зачем. Казалось, между ними существует негласный уговор: всё, что скрывается за той дверью, лучше забыть, даже если кто-то
украл
у них правду.
Только у Спенсера продолжали случаться новые эпизоды амнезии — периодические состояния фуги, во время которых он писал. Он давно подозревал, что странные образы на его холстах — результат подсознательной попытки вспомнить, через что они с амиго прошли вместе.
Что же до кошмара, мучившего его пять-шесть раз в год, — возможно, это была небольшая цена за то, чтобы дверь в те утраченные воспоминания оставалась запертой.
Теперь, когда часы на приборной панели высвечивали 4:10 пополудни, Спенсер свернул с межштатной автомагистрали и съехал по рампе в Мейпл-Гроув. Улицы в тени деревьев. Белые штакетники. Просторные, зелёные, идеально ухоженные лужайки. Викторианская архитектура. Всё это было похоже на городок, где Барби и Кен жили бы вместе — не во грехе, а после брака, удостоверенного документом от корпорации Mattel, — такой терпимый и радушный городок, где Кермит-лягушонок и мисс Пигги могли бы сожительствовать в межвидовом блаженстве, не возбуждая в местных жителях желания совершить преступление из ненависти.
Подхваченный волной ностальгии, Спенсер подумал: почему он уехал из этого идиллического места, почему Ребекка и Бобби не остались здесь с Эрни? Но сомнение и растерянность быстро прошли. Он
знал
. О да, он прекрасно знал, почему его амиго уехали вслед за ним. Знал слишком хорошо. При всей своей кажущейся прелести Мейпл-Гроув был совсем не тем, чем казался. Мейпл-Гроув был Степфордом; был Салемс-Лотом; был безмятежной Санта-Мирой, где гигантские стручки из иного мира были полны странной вязкой дряни, из которой формировались копии человеческих жителей.
Через четырнадцать минут он прибыл в мемориальную окружную больницу, где Эрнест Хернишен лежал в коме, заигрывая со смертью.
7
Балтимора больше нет
Когда сюжету понадобились должная атмосфера и ощущение угрозы, буря с её яростной игрой молний довольно быстро ушла дальше, и самолёт, в котором летел Бобби-Шэм, снова оказался в хорошей погоде. Никто из татуированных пассажиров в футболках с сатанинскими картинками не попытался захватить лайнер. Однако, когда они открыли свои перекусы, те из них, у кого зубы были подпилены под остриё, а языки хирургически раздвоены, оказались шумными едоками.
Когда он вышел из самолёта в Индианаполисе, взял напрокат машину, в навигационной системе которой начальственным голосом раздавала настойчивые указания какая-то женщина, и двинулся через границы штатов к далёкому Мейпл-Гроуву, глубокое море его воображения вынесло на поверхность самые катастрофические возможности. Он позволил им пройти сквозь себя, не поддавшись им, и вместо этого сосредоточился на имени Уэйн Луис Хорнфлай, которое затрещало у него в голове вместе с молниями и громом высоко над западной Пенсильванией.