Домой в потёмках

— Да-да, помню, — сказала Ребекка. — Ты нам ещё показал листовку, которую они разослали прихожанам. Это была особенно непристойная оргия.

— Они назвали её Шлёпкодарением, — сказал Спенсер.

С минуту они молчали, хотя оцепенелого недоумения уже не испытывали.

Потом Бобби содрогнулся.

— Даже думать не хочу, насколько мы сейчас были бы ненормальными, если бы так и не объединились и не стали амиго.

— Так зачем же мы тогда поехали в больницу? — спросила Ребекка. — Это было вечером, уже после ужина.

— Не знаю.

— Я тоже, — сказал Спенсер.

С перекошенным от тревоги и досады лицом Ребекка стояла, погружённая в мысли. Даже с таким искажённым лицом она была поразительно красива.

Бобби не мог отвести от неё глаз и думал, как жаль, что её красота всегда будет ограничивать круг ролей, на которые её станут рассматривать. Она никогда не сможет сыграть женщину невзрачную, не говоря уж об уродливой. Её таланта на это хватило бы, но режиссёр потребовал бы, чтобы она работала под десятью фунтами грима, в жутком парике из бычьего хвоста, с под стать ему бровями и с горбом-протезом — и

всё равно

она осталась бы красавицей.

За те два с лишним десятилетия, что они знали друг друга, он всегда относился к ней исключительно как к другу, без всякого романтического интереса. В этом мире одиночества и отчуждения настоящие друзья были реже и желаннее, чем возможные возлюбленные. Он дорожил ею как другом и понимал, что, попытавшись перевести их отношения в более интимную плоскость, может ослабить или вовсе разрушить то, что у них есть сейчас. Лишь с тех пор, как они вернулись в Мейпл-Гроув, он время от времени ловил себя на романтической тоске, глядя на неё. Это надо было прекратить. Он любил её как амиго, как сестру, и не смел рисковать этой глубоко ценной для него связью. Поскольку до того, чтобы выколоть себе глаза, он доходить не собирался, оставалось полагаться только на силу воли.

Разумеется, если бы он погиб ужасной смертью в столкновении с Уэйном Луисом Хорнфлаем — а такая возможность уже ранее отмечалась, — вопрос решился бы сам собой.

Перекошенное лицо Ребекки вернулось к своей обычной сногсшибательности.

— Может, нам стоит сейчас поехать в больницу, — сказала она. — Может быть, одно только здание или если мы туда войдём — и память у нас сразу встряхнётся.

Позднее солнце косо лилось сквозь клёны, раскладывая среди теней волшебный свет, пока амиго выходили из павильона. Белки карабкались на деревья, опасаясь, как бы какой-нибудь пёс не сорвался с поводка и не растерзал их, а тут и там собаки присаживались или задирали ногу помочиться. В укрытом зеленью уголке ухала сова, предвкушая мышей, которых ночью станет хватать на траве и пожирать. Новое поколение младенцев в колясках тревожно таращилось на мир, ещё не зная его истинной природы, но смутно, инстинктивно предчувствуя ужасы, которые ждут впереди.

Мир — тяжёлое место. В нём бывают мгновения великой красоты, покоя и изобилия. Но в конце концов всё оказывается как в песне Джина Питни: рано или поздно ты обнаруживаешь себя в городе без жалости.

Скоро исполнится двадцать четыре часа с тех пор, как Эрнест Хернишен исчез из больницы. К завтрашнему времени полиция — которой, впрочем, и так больше нечем было заняться по-настоящему важным, — начнёт его искать, найдёт его и передаст коронеру или гробовщику, который позаботится о том, чтобы он стал таким же мёртвым, как Бьёрн Сколльборг.