Домой в потёмках

Хотя они и высказывали вслух свои дурные предчувствия, продвигались они как единый организм, шагая в одном ритме и без колебаний. В жизни до этого мгновения каждый из них пережил сходное чувство оставленности семьями, которые должны были любить их и держать рядом. Каждый отреагировал на это тем, что начал держаться на некотором расстоянии от тех социальных кругов, частью которых были их ровесники. В конце концов, если нельзя доверять собственным родителям, если они так увлечены своей жизнью, что не способны спуститься в твою, то как можно полагаться на людей, которые тебе вообще не родня? И потому ты внушал себе, что твои странности — это именно то, что делает тебя нелюбимым, те самые черты, над которыми у тебя почти нет власти: внешность, ум, природные увлечения. И ты подчёркивал эти качества до тех пор, пока они переставали быть твоей слабостью и становились силой, твоей бронёй против мира. Если же потом ты находил других таких же, как ты, — ботанов в мире крутых ребят, — тогда одиночеству наконец мог прийти конец, а у группы рождалась общая цель, которая сама по себе действовала облагораживающе. И всё же это никак не объясняло, почему четверо амиго продолжали двигаться к павильону как одно существо на восьми ногах. Они были личностями, достаточно несгибаемыми, чтобы находить удовлетворение в положении изгоев в мире овец. И всё-таки шли они так, словно были леммингами, не бегущими к обрыву, а идущими к нему во сне.

Они подошли к лестнице из четырёх ступеней. Они поднялись по ней. Они понимали, что какая-то сила подталкивает их, и им это не нравилось. Они подозревали, что смогли бы сопротивляться тому магнетизму, который их тянул, но подчинились ему, потому что в данном случае капитуляция была интереснее. Главное, чем высокий интеллект осложняет жизнь, — он рождает бесконечные вопросы и решимость найти на них ответы.

Они вошли внутрь. Приподнятая эстрада находилась в дальнем конце строения. В центре танцплощадки стоял высокий мужчина с толстой шеей и широкими плечами, спиной к ним. Что-то лежало на полу перед ним, но по его фигуре и карусели вращающихся света и теней было трудно понять, над чем именно он стоит.

Как и все ему подобные, он обладал сверхъестественным чувством того, сколько именно нужно выждать, чтобы, повернувшись к своей аудитории, произвести наибольший драматический эффект. То, что он держал за волосы отрубленную голову и что голова, по-видимому, была настоящей, также усиливало впечатление, которое он производил на тех, кого сюда к нему притянуло.

Хотя лишь Бобби несколькими неделями раньше заходил в пасторский дом и видел Уэйна Луиса Хорнфлая в библиотечном кресле, остальные трое амиго поняли, кто это должен быть, — и это было данью таланту Бобби описывать персонажей, что отчасти и объясняло его выдающийся успех как романиста.

Даже в этих калейдоскопических обломках кишащих света и тени они ясно видели, что у отрубленной головы пухлые щёки, добрые черты и выражение душераздирающей невинности. Человек, которого убили и которому эта голова когда-то принадлежала, несомненно, был добрым и безобидным. Скорее всего, все амиго это понимали, а уж Ребекка — наверняка: забыть это лицо они не смогут никогда. Когда-нибудь, годы спустя, возможно, у алтаря в день собственной свадьбы или в ресторане «У Адорно» после хорошего обеда, этот образ вспыхнет в памяти с тошнотворной силой и в некотором смысле испортит мгновение.

— Это предупреждение, — сказал Хорнфлай, встряхнув отрубленную голову, так что с неё ещё обильнее закапало на танцпол. — Вы периодически продолжали следить за пастором Ларри и по мере сил изучали его прошлое. Вы задавали вопросы людям, которые ничего не знали, и радуйтесь, что они ничего не знали, потому что если бы они что-то знали, мы бы отрубили

вам

всем головы после того, как выкололи вам глаза. Вы увидели то, чего никогда не должны были видеть: пастор Ларри ночью бегал по кладбищу. Вы пошли туда, куда не имели права идти: вниз, в церковный подвал, где лежали нагие плохо скроенные мужчины — ошибочное творение, из-за которого нам весьма неловко. Вы должны остановиться сейчас же, иначе вас остановят, устроив показательное зрелище самого ликующего насилия, на какое мы способны, а мы способны на такое ликующее насилие, которое вашему ограниченному человеческому мозгу и вообразить не под силу.

Все на миг умолкли. Зеркальные шары вращались над головой, а направленные на них лучи света дробились в кружевные узоры, проносившиеся по тёмному павильону. Обычно это место оживляла музыка, но сейчас музыки не было. Эрни Хернишен сожалел об отсутствии музыки, потому что хорошая мелодия помогла бы всем успокоить нервы. Тайна, что побуждает нас выбрать именно тот жизненный путь, который мы выбираем, но, возможно, именно здесь Эрни и решил стать автором песен.

Первой заговорила с Хорнфлаем Ребекка.

— Вам не кажется, что ваше предупреждение куда более чрезмерно, чем требуется?

Чудовище не приняло эту критику с достоинством, как чудовища обычно и не принимают.

— Вы упрямые мулы. Как и все мулы, вы подохнете как собаки, если не будете сидеть в своём стойле, где вам и место.

— Можно я сделаю одно замечание, которое, возможно, окажется полезным? — спросила она.

— У тебя нет ничего ценного, что ты могла бы нам дать.

— И всё же я предлагаю: прежде чем прибегать к сравнениям, продумывайте их. Мулы умирают как мулы, а не как собаки. И вообще, ни мулов, ни собак обычно не держат в стойлах.

— Я вижу, как ты дрожишь, — парировал Хорнфлай. — Не думай, что я не вижу, как ты дрожишь.

— Сегодня немного прохладно, — сказала Ребекка. — И всё же не пожалейте времени, обдумайте свои сравнения. Мы подождём.

Бобби сказал:

— Откуда нам знать, что это настоящая голова?

Хотя лицо Хорнфлая и искажало всякое выражение так, что его трудно было прочесть, в голосе убийцы слышалось изумление.

— Мы не тот генотип, который разбрасывается пустыми угрозами.

— Генотип? — спросил Спенсер. — Что такое генотип?

— Он только что дал нам зацепку, — сказал Эрни.

— А как это пишется? Через

а

или через

о

? — спросила Ребекка.

— Что с вами не так? — потребовал ответа Хорнфлай. Он шагнул в сторону, открывая лежащее на полу обезглавленное тело. — Вот что будет с вами, если вы суёте нос туда, куда носам не положено. Вы все сумасшедшие?

— Нет-нет, — заверил его Спенсер. — Мы просто дети, которых пинали и гнобили чуть ли не с тех пор, как мы появились на свет, и с нас хватит.

Бобби сказал: