Страница 4 из 60
Глава 2
После ужина дом долго не стихал: внизу звучали мужские голоса, иногда звякало стекло, глухо скрипели половицы. Она лежала в своей старой комнате, смотрела в потолок и чувствовала себя так, будто вернулась не домой, а в место, где ей снова придётся доказывать право быть собой. Москва оставила после себя усталость, злость и горький привкус поражения, но сегодняшний вечер добавил к этому что-то совсем другое: жаркое, неправильное, живое.
Гордей Мещерский смотрел на неё так, будто за каждый лишний взгляд собирался казнить сам себя. Савелий Ратников не прятался вообще. Один превращал желание в холод, второй — в прямую угрозу спокойствию. Аглая пыталась убедить себя, что ей всё равно, но стоило закрыть глаза, как она снова видела Гордея в белой рубашке и Савелия у окна, тёмного, тяжёлого, слишком внимательного.
Она ушла в душ, надеясь, что горячая вода собьёт это странное возбуждение, но стало только хуже. Вода стекала по шее и плечам, а Аглая думала о том, как Гордей сжал пальцы на бокале, когда она села между ними, и как Савелий смотрел прямо, будто уже понял её игру и не собирался делать вид, что не понял. После душа она надела короткий молочный халат, завязала пояс и долго смотрела на себя в зеркало.
Спускаться вниз было плохой идеей.
Именно поэтому она спустилась.
В гостиной отца уже не было. Дверь его кабинета в конце коридора была закрыта, свет под ней не горел. Игнат ушёл, оставив друзей с недопитым виски, папками на столе и разговором, который оборвался в ту секунду, когда Аглая появилась на нижней ступеньке.
Гордей стоял у камина без пиджака, в рубашке с расстёгнутой верхней пуговицей. Савелий сидел в кресле у окна, широко расставив ноги, с бокалом в руке. Оба повернулись к ней одновременно, и Аглая почувствовала, как воздух в комнате стал гуще.
— Не спится? — спросил Гордей.
Голос у него был ровный, почти деловой, но взгляд задержался на влажных волосах, на открытой шее, на узле пояса, который держал халат слишком ненадёжно. Потом он резко вернул себе лицо человека, которому всё равно.
Савелий ничего не сказал. Он просто смотрел. Без улыбки, без вежливости, без попытки притвориться, что видит перед собой дочь друга, а не женщину в коротком халате после душа.
— Воды захотелось, — сказала Аглая.
— Кухня там же, где была, — ответил Гордей.
— Я помню.
Она прошла мимо них медленно, босыми ногами по тёплому полу. Халат мягко касался бёдер при каждом шаге, влажные волосы холодили спину, и Аглая прекрасно понимала, что оба мужчины замечают слишком многое. Гордей отвернулся первым, но это было не равнодушие, а борьба. Савелий не отвернулся совсем.
На кухне она достала стакан, налила воды и сделала несколько глотков, прежде чем вернуться в дверной проём гостиной. Уходить наверх сразу было бы слишком разумно, а разумной она сегодня быть не хотела.
— Вы говорили обо мне? — спросила она.
Гордей медленно поднял глаза.
— Мы говорили о твоём деле.
— Только о деле?
Савелий поставил бокал на подлокотник кресла.
— Уже нет.
Гордей бросил на него предупреждающий взгляд.
— Ратников.
— Что? — Савелий даже не повернул головы. — Она спросила.
Аглая прислонилась плечом к дверному косяку. Халат чуть разошёлся на груди, и она заметила, как Гордей снова стал неподвижным, слишком собранным, почти злым от собственной реакции.
— И к чему вы пришли? — спросила она.
— К тому, что завтра ты едешь со мной в офис, — сказал Гордей. — Отдаёшь все документы, показываешь доступы, подробно рассказываешь, кто и когда получил право на твой бренд.
— А вы?
— Я возвращаю тебе то, что можно вернуть законом.
Она перевела взгляд на Савелия.
— А вы?
— Я выясняю, кто знает, что ты вернулась, и кто может подойти к тебе ближе, чем мне понравится.
Аглая усмехнулась.
— Вам уже что-то не нравится?
Савелий поднялся. Двигался он лениво, но комната сразу стала меньше. Он не подошёл вплотную, остановился у спинки кресла, оставив между ними расстояние, которого было достаточно для приличия и слишком мало для спокойствия.
— Мне не нравится, когда ты ходишь по дому ночью так, будто никого не испытываешь.
У Аглаи пересохло во рту. Она могла бы отшутиться, но его голос не оставил места для лёгкости. Он говорил тихо, прямо, почти грубо, и каждое слово ложилось на кожу горячее воды в душе.
Гордей шагнул от камина.
— Савелий.
— Не надо, — сказала Аглая, не сводя взгляда с Ратникова. — Пусть договорит.
Савелий смотрел на неё несколько долгих секунд, потом опустил взгляд к её руке на стакане, к тонким пальцам, к влажной пряди у ключицы, и снова поднял глаза.
— Ты умная девочка, Аглая.
— Я не девочка.
— Вот именно.
Гордей оказался ближе, чем был минуту назад. Его присутствие ощущалось иначе: не жаром, как у Савелия, а давлением, строгим и опасным. Аглая стояла между их взглядами и вдруг ясно поняла, что хотела этого с самого момента, как решила спуститься.
— Тебе лучше подняться наверх, — сказал Гордей.
— Почему?
— Потому что завтра будет тяжёлый день.
— Не похоже на настоящую причину.
Его лицо осталось холодным, но в глазах мелькнуло что-то тёмное.
— Потому что ты провоцируешь двух мужчин, которым нельзя отвечать на твои провокации.
Слова ударили ниже дыхания. Аглая медленно поставила стакан на ближайшую полку, чтобы руки не выдали её первыми.
— Нельзя из-за отца?
— Не только.
— Из-за возраста?
— В том числе.
— Из-за того, что вы помните меня маленькой?
Гордей сжал челюсть.
— Да.
Аглая сделала шаг ближе. Маленький, почти невинный шаг, но после него расстояние между ними стало неприлично осознанным.
— А сейчас? — спросила она. — Сейчас вы меня какой видите?
Гордей не ответил сразу. Савелий тихо выдохнул за её спиной, и этот звук прошёл по ней дрожью. В комнате было тепло, но кожа остро чувствовала каждый сквозняк, каждую каплю воды в волосах, каждый миллиметр ткани на теле.
— Опасной, — сказал Гордей наконец.
— Для кого?
— Для всех нас.
Савелий усмехнулся, но без веселья.
— Он красиво сказал. Я бы сказал проще.
Аглая обернулась к нему.
— Скажите.
Савелий подошёл на один шаг и остановился. Теперь она видела его совсем близко: тёмные глаза, шрам у ворота рубашки, крупные руки, которые он держал спокойно, будто специально не позволял себе даже случайного движения.