Страница 2 из 60
— Завтра Гордей возьмёт тебя в фирму. Временно. Ты расскажешь всё подробно, покажешь документы, а он оценит, что можно вернуть.
— Моё дело не нужно оценивать, — сказала Аглая. — Его нужно забрать обратно.
Гордей посмотрел на неё поверх бокала.
— Для этого нужно доказать, что оно твоё.
— Оно моё.
— В суде слова «моё» недостаточно.
Она повернулась к нему медленно, удерживая взгляд дольше, чем следовало.
— Значит, вы поможете мне найти другие слова.
Гордей не отвёл глаз.
— Если будешь выполнять то, что я скажу.
В другой ситуации она бы вспылила, но сейчас вместо раздражения по коже прошла странная дрожь. Не от страха, а от его тона. Он не повышал голос и не давил грубо, но в этом спокойствии было что-то такое, чему хотелось сопротивляться хотя бы ради того, чтобы увидеть, как он потеряет контроль.
— А если не буду?
Савелий негромко хмыкнул, а отец поставил бокал на стол чуть громче, чем нужно.
— Аглая, Гордей один из лучших юристов в городе. Ты будешь делать то, что он скажет.
— Конечно, пап.
Она произнесла это мягко, почти послушно, но посмотрела не на отца, а на Гордея. Уголок его рта едва дрогнул, и это было не улыбкой, а предупреждением.
— Савелий займётся безопасностью, — продолжил Игнат. — Твой бывший уже показал, что не собирается вести себя спокойно.
Имя бывшего повисло над столом неприятной тенью. Аглая опустила взгляд к тарелке, и на несколько секунд всё горячее, злое и живое в ней стало холодным. Москва вернулась одним рывком: его руки на её ноутбуке, его голос, когда он говорил, что так будет лучше, его улыбка, когда она поняла, что аккаунты, поставщики и деньги больше не у неё. Его последнее сообщение до сих пор сидело в памяти занозой: вернёшься, когда перестанешь строить из себя самостоятельную.
— Он не опасен, — сказала она. — Он просто подлый.
— Подлые часто опаснее прямых, — ответил Савелий.
Аглая повернулась к нему.
— И что вы будете делать? Ходить за мной по пятам?
— Если понадобится.
— А если я не хочу?
— Мне не обязательно твоё желание, чтобы закрыть угрозу.
Она улыбнулась, хотя внутри снова стало жарко.
— Осторожнее, Савелий. Так говорят мужчины, которые потом очень удивляются, когда женщина уходит.
Его взгляд потяжелел.
— От меня сложно уйти, если я решил остаться рядом.
Тишина стала почти осязаемой. Гордей медленно поставил бокал на стол и произнёс фамилию Савелия так, будто это было предупреждение.
— Ратников.
Савелий не отвёл взгляда от Аглаи.
— Что?
— Не путай безопасность с личным интересом.
Вот теперь Аглая улыбнулась по-настоящему. Личный интерес. Значит, Гордей тоже слышал это. Значит, он тоже понял, что в разговоре давно появились не только охрана, документы и долг перед её отцом.
Игнат нахмурился.
— Что за тон?
— Рабочий, — сказал Гордей сухо. — Мы обсуждаем границы.
— Границы? — Аглая откинулась на спинку стула. — Как интересно. Мои границы кто-нибудь спросит?
Отец устало провёл рукой по лицу.
— Мы пытаемся тебе помочь.
— Нет. Вы пытаетесь вернуть меня в состояние, где я молчу, киваю и благодарю взрослых мужчин за решения, которые они приняли за меня.
Савелий смотрел на неё теперь иначе, не только с желанием, но и с уважением, которое разжигало сильнее, потому что не делало её слабой. Гордей тоже не перебивал, и это молчание оказалось неожиданно важным.
Аглая поднялась из-за стола. Платье снова потянулось по бёдрам, но в этот раз она не поправила его сразу. Она слишком устала притворяться, что не понимает, как на неё смотрят.
— Я вернулась не потому, что хочу, чтобы меня спасли. Я вернулась, потому что мне нужна точка опоры. Если вы можете помочь мне вернуть бизнес, я буду работать. Если можете защитить от бывшего, я не стану мешать. Но я не буду вашей маленькой девочкой, которую нужно укладывать спать и закрывать дома.
Игнат поднялся тоже.
— Ты говоришь глупости.
— Нет, пап. Я наконец говорю сама.
Она вышла из столовой прежде, чем голос успел дрогнуть. Лестница показалась длиннее, чем раньше, а старая комната встретила её светлыми шторами, книжными полками и зеркалом у шкафа. Всё здесь осталось почти прежним, только сама Аглая была другой.
Она подошла к зеркалу и посмотрела на своё отражение. Мокрые волосы потемнели, пряди прилипли к шее, платье сидело слишком откровенно для семейного ужина, но она не жалела. В глазах была усталость, под ней злость, а ещё глубже горело новое чувство, которое она пока не хотела называть. Два имени крутились в голове так настойчиво, будто уже успели стать частью её тела: Гордей и Савелий.
Она сняла серьги, бросила их на стол и вдруг услышала голоса внизу. Не отцовский голос. Игнат, вероятно, ушёл в кабинет. Говорили Гордей и Савелий, тихо, но старый дом умел передавать мужские голоса через лестничный пролёт.
Аглая приоткрыла дверь.
— Ты видел, как она себя ведёт? — спросил Гордей.
— Видел, — ответил Савелий.
— Тогда держи себя в руках.
— Себя я держу.
— Не похоже.
Савелий усмехнулся, и даже эта короткая усмешка прошла по коже Аглаи жаркой волной.
— А ты, значит, держишься лучше?
Пауза затянулась, и Аглая почти увидела, как Гордей смотрит на него своим холодным тяжёлым взглядом.
— Она дочь Игната.
— Она женщина.
— Не смей.
— Что именно? Произносить вслух то, что ты весь ужин пытался не думать?
Тишина стала такой плотной, что Аглая перестала дышать. Потом Гордей сказал низко и очень тихо:
— Нам обоим нельзя оставаться с ней наедине.
Сердце Аглаи ударило сильнее. Не показалось. Не придумала. Не женская глупость после тяжёлого дня. Они видели её, хотели и боялись этого желания. Не прошлую девочку, не дочь друга, не проблему, которую нужно решить, а её.
Савелий ответил не сразу.
— Поздно, Мещерский.
— Для чего поздно?
— Для того, чтобы делать вид, будто мы не заметили, какой она стала.
Аглая закрыла дверь так тихо, как смогла, и прислонилась к ней спиной. В груди было горячо и тесно. Она должна была испугаться, возмутиться, напомнить себе, что эти мужчины старше, опаснее и связаны с её отцом, но вместо этого медленно улыбнулась.