Страница 6 из 34
Но для юных магических дарований значение было куда глубже: это идиома звучала над тобой с самого младенчества; ее напевали в колыбельной у кроватки, она встречалась в детских стишках, пока твой пухлый кулачок еще неумело сжимал первую волшебную палочку и размахивал ей. Ты впитывал эти слова задолго до того, как учился понимать речь: они проникали в самое нутро, в ту часть сознания, что сформировалась еще до появления способности мыслить. Они первозданны и незыблемы; настолько очевидная истина, что подвергать ее сомнению казалось столь же бессмысленным, как и сомневаться в собственном бытии.
Именно так эти слова и обрушились на Алоуишу, поразив в самое сердце.
Хотя никто, ни обладатель магии, ни простой человек, не мог в полной мере выразить весь смысл фразы, волшебник-поэт Кассиус Центрификус все же попытался сделать это в шестнадцатом веке:
«Ведьмина подмога»: они приходят первыми и уходят последними; они облегчают боль и воодушевляют; они всегда готовы выслушать, поддержать и успокоить.
«Ведьмина подмога»: каждая из них выполняет свой долг; они не просят ни признания, ни награды; они приходят на помощь магическим братьям и сестрам и защищают своих немагических соседей, которые не могут постоять за себя сами.
«Ведьмина подмога»: они вдумчивы и проницательны; они добры и отзывчивы; они яростны и неукротимы; они – мудрецы, врачеватели и защитники.
Алоуише потребовался почти час, чтобы собрать все тринадцать вырезанных за день тыкв (включая крошечную Лисандру, светло-желтую жену троюродного брата Гримвальда), погрузить их в тачку, которую она оставила у задней двери, и в два завоза откатить по грунтовой тропинке в коттедж.
Возникли некоторые споры о необходимости присутствия тетушки Мэдж, но затем тетя свернула свою самую толстую и колючую лозу и запустила ее в самого громкого спорщика, троюродного брата Гримвальда, который каким-то невероятным образом умудрился побледнеть еще сильнее, после чего вопрос быстро решился.
Даже без лоз, теперь безобидно покоившихся рядом, как и у всех остальных, тетя Мэдж выглядела вполне способной управиться со всеми двенадцатью недоброжелателями. Фактически, когда Алоуиша наконец захлопнула сине-зеленую входную дверь, тяжело вздохнула и прислонилась к ней, сквозь волнистые стекла она уже слышала, как тетя Мэдж пыталась запеть «Что мы делали в стогах сена (катились, катились О!)», и потому заранее знала, что вскоре зелено-кремовая тыква единолично займет один из подоконников.
Когда Алоуиша уже собралась заняться другими делами, ее отвлекла небольшая черная птичка, с грохотом свалившаяся с неба на кованый садовый стол, взметнув облако перьев.
– Кроу! – крикнула она и бросилась по узкой мощеной дорожке к месту, где лежала дрожащая птица.
– Он смотрел прямо на меня, Ало! – прохрипела птица по кличке Кроу высоким, гнусавым голосом, который, по мнению Алоуиши, не мог исходить из существа с такими маленькими ноздрями. – Огромный! Он пытался меня убить!
Волна облегчения, перемежаясь жгучим гневом, пронзила Алоуишу, и на мгновение она замерла, не зная, обнять ли этого потрепанного вредителя или встряхнуть его. Кроу, казалось, уловил ее настрой: он напряг чешуйчатые черные лапки, закатил черные глаза-бусинки, раскрыл крючковатый клюв и застонал.
– Если ты таким образом пытаешься вызвать жалость, – сказала она, поправляя шляпу, которую грозил сорвать ветер, – то ты переигрываешь.
– Я мог умереть! – пожаловался Кроу, не сумев до конца утаить обиду в голосе. – Тебе все равно?
– Я уже говорила тебе, – сказала Алоуиша, – если бы они хотели тебя убить, у них было предостаточно возможностей еще до того, как я тебя нашла. И если ты действительно так боишься куролисков, то я не понимаю, почему тогда настойчиво продолжаешь возвращаться к ним в курятник.
«Курятник!» – подумала Алоуиша и ощутила подступающий к горлу ком паники. Она развернулась и зашагала обратно по грунтовой дорожке к постройке, радуясь своим коротким, нелепым коричневым кожаным сапогам, подходящим для неровной земли, но твердо решила по возвращении домой спрятать их среди мешков с компостом и ведер в прихожей.
Будучи ведьмой, формально она не имела права брать плату за услуги – ведьмину подмогу – поэтому в качестве благодарности за свои ботанические заклинания Алоуиша принимала все, от хрустящих булочек и кусочков масла до струн для скрипки, которой у нее никогда не было. В редких случаях, когда приезжала в город с тележкой, она с достоинством обменивала дары у других магов на различные полезные и необходимые ведьме вещи, такие как полироль для котла или услугу по перебалансировке палочки.
Платили ей золотом лишь за одно: ее куролиски высиживали изредка попадавшиеся драконьи яйца, поскольку некоторые виды могли вылупиться только таким путем, а природная тяга куролисков защищать сокровища превращала их в идеальных стражей.
– Мне приходится туда заглядывать, когда ты отказываешься доставать мне лесных мышей, – возразил Кроу, неуклюже вышагивая рядом с Алоуишей. Он явно ушибся при падении, примерно в том месте, где левое крыло крепится к телу. Она сделала себе мысленную пометку проверить его состояние, когда закончит с курятником. – В большом сарае я уже всех съел. Ну, всех, кого не раздавили коровы.
У Алоуиши были приземистые, толстые горные коровки, по высоте почти доходящие ей до груди и дающие кремово-желтое молоко со вкусом крем-брюле. Оно также помогало при сыпи.
На развилке Кроу внезапно вспорхнул и облетел круг, бросая на Алоуишу страдальчески-самодовольный взгляд, пытаясь выдать это за намеренное действие. За первым кругом последовал и второй.
Вздохнув, Алоуиша закатила глаза и, прежде чем Кроу успел достичь земли, протянула руки, подхватила его и вернула на законное место на своем плече.
– Определись уже, – вымученно сказала она, когда они инстинктивно склонили головы, чтобы коснуться друг друга в знак приветствия, прежде чем снова отправиться в путь. – Ты либо дикая птица, которая ловит мышей в лесу, либо домашний питомец, который спит в уютном теплом домике и иногда делится со мной моими же пирожными. Так кто же ты?
Кроу задумчиво склонил голову, моргнул и снова запрокинул ее.
– Я отвергаю сам вопрос.