Страница 8 из 71
Тропинка повернула, и открылся вид на Озеро. Все, что осталось от прежней жизни Ведьминого леса в качестве увеселительного парка в эпоху короля Эдуарда. Когда-то через Озеро был перекинут белый деревянный мостик, но год или два назад он сгнил и ушел под воду.
Мы углубились в заросли. Наиболее густыми они были ближе к югу, где росло с дюжину кустов рододендрона, с которыми мы вели вечную битву. Как ни рубили мы их финками, как ни хлестали палками, рододендроны продолжали наступать. Особенно нас удручали их ярко-лиловые цветки. Это как если бы твою комнату, против твоей воли, оклеили самыми жуткими обоями. (У Мэтью в комнате были очень жуткие обои. С поездами. Точнее, с паровозиками. Бабушка с дедушкой постарались. На восьмой день рождения. А к тому времени Мэтью уже года два как терпеть не мог паровозики.)
— Тишина в эфире! — приказал Эндрю.
Озеро было уже как на ладони. Из вязкой, вонючей воды торчали гниющие белесые пеньки. Остатки декоративного мостика. К одному из пеньков была привязана лодка, которая едва смогла бы развернуться, таким маленьким было Озеро.
Внезапно, поравнявшись с наиболее густым вражьим кустом, Эндрю споткнулся и повалился в крапивy.
— А-а! — закричал Эндрю.
Мы смотрели, как он пытается выбраться, высвободиться, хватается за стебли крапивы, за все, что попадается под руку. Но куст рододендрона зловеще трясся. Он уже поглотил ноги Эндрю и теперь принялся за остальное тело.
— Нет! — закричал Эндрю. — Нет!
Отшвырнув ветку, мы бросились на помощь. Мэтью схватил Эндрю за одну руку, Питер — за другую.
Совместных усилий хватило, чтобы Эндрю перестало засасывать в кусты, но не хватило, чтобы вытащить его.
— На счет «три», — сказал Питер. — Раз… два…
Тут рододендрон неожиданно отпустил Эндрю, и мы повалились в крапиву, а из-за куста возник генерал-майор. Видок у него был еще тот: все лицо и руки до локтя вымазаны гуталином.
Эндрю рассмеялся. С глупыми лицами мы присоединились к нему.
— Все вышло слишком просто! — крикнул генерал-майор. — О чем, черт побери, ты думал?
Эндрю перестал смеяться так внезапно, словно его ущипнули, шлепнули, пронзили, подстрелили.
— Ты позоришь весь полк, — заявил генерал-майор. — Полагаю, это ты отвечал за выполнение задания?
— Да, сэр, я. — Эндрю понурил голову.
На мгновение показалось, что лицо генерал-майора просветлело, гроза миновала. Но затем в глазах его сверкнули молнии, он наклонился, схватил сына и без намека на усилие перекинул его через плечо. Голова Эндрю болталась за спиной отца, а ноги бестолково дергались у отцовской груди.
Мы вылезли из крапивы.
Отец Эндрю повернулся и понес сына к Озеру с абсолютно очевидной целью. Он добрался до берега, прежде чем мы успели его догнать. Наклонился, сбросил Эндрю со спины и подхватил на руки. Затем, почти с нежностью прижимая его к груди, принялся раскачивать перед собой. Все это выглядело пародией на первые дни отцовства, но на деле было проявлением глубинной сущности отцовства: наказания.
— На счет «три»! — крикнул он. — Раз… два…
Конечно, мы понимали, что последует дальше.
И лучше всех понимал это Эндрю, и никто не одобрял происходящее с большим рвением, чем он. И все же нам требовалось еще одно подтверждение нашей веры в отцовство. Нам требовалось убедиться в существовании Справедливости, и что Справедливость милосердна и мудра. «Я сейчас поступаю с тобой сурово, — как бы подразумевало поведение отца Эндрю. — Потому что позже мир обойдется с тобой еще суровее. Ты должен подготовиться к этой суровости, чтобы потом легко справляться с ней».
Мы видели светлые волосы Эндрю, так похожие на наши, видели, как болтаются его руки. Мы слышали его никчемные протесты.
— Три! — гаркнул генерал-майор и далеко-далеко забросил Эндрю над темно-зеркальной поверхностью Озера.
На мгновение выгнутая дуга, казалось, подхватила Эндрю в своей верхней точке, словно он постиг невозможное: искусство полета. Но затем он ухмул вниз. Вонзился, рухнул, шлепнулся в темную воду, уйдя под нее с головой. Все мы неоднократно побывали в Озере — как добровольно, так и нет. Поэтому зловонное чмоканье не стало сюрпризом для Эндрю, как и густая пучина, какая-то слизь и мешанина непонятных предметов, как и дно, которое упруго вцепилось в его пальцы.
Сюрпризом была, однако, вода, которой он захлебнулся. Вернейший признак того, что он тонет. Эндрю не чувствовал вкуса воды. Все его чувства сосредоточились на одном вопросе: где верх? Внутри этого вопроса прятался еще один вопрос: я выживу? И еще: я умру?
Эндрю открыл глаза в слабой надежде увидеть солнце, свет, искру. Но вода вокруг была равномерно и неумолимо черна. Болотные яды уже жгли нам глаза. (Будучи Командой, мы были с Эндрю, хотя стояли на берегу рядом с человеком, швырнувшим его в воду. Мы чувствовали каждый его толчок ногой, словно находились внутри Эндрю. И мы видели, как его ноги в сандалиях мелькают у поверхности воды, как он крутится где-то на дне, отчаянно стремясь вынырнуть. Эта наглядная картинка паники прекрасно соответствовала нашему, его состоянию.)
Питер подошел к краю Озера, собираясь кинуться в воду.
— Нет. Погоди, — остановил его отец Эндрю. — Так урок лучше запомнится.
Питер замер. Мэтью сделал шаг вперед и встал рядом. Мы как никогда чувствовали свое единство.
(Пол сидел за столом у себя в спальне и сосредоточенно сдирал болячку на правом локте. Содрав корочку, он положит ее в одну из своих Сберегательных банок, у него уже собралась целая коллекция — с наклейками: «ногти», «ушная сера» и «сопли». Даже Пол в тот момент ощутил непонятное беспокойство.)
Наконец одна из рук Эндрю что-то нащупала. Мы увидели, как ладонь с надеждой высунулась из воды Озера, точно оживший меч-экскалибур. Рука отчаянно цеплялась за воздух, который был жизнью. Мы чувствовали, как Эндрю пытается заставить тело подчиняться. Хотя бы голову. Рот. Ноздри. Переместить голову туда, где уже находится рука. И ни в коем случае не выпускать из руки воздух. Иначе вместе с ним улетучится и жизнь. А жизнь ведь так ярка в тот момент, когда она готова оборваться. Глядя на судорожные движения Эндрю, мы подумали, что, наверное, впервые наблюдаем смерть. В его последних движениях чувствовались жуткие намеки на судороги. В этих движениях было что-то неестественное, наводящее на мысли о предсмертных конвульсиях. В наших мыслях Эндрю тоже угасал, умирал. То, что находилось в воде, превратилось в животную энергию. Наши желания отныне занимала не Жизнь, но Выживание.
— Ладно, — сказал отец Эндрю, переводя наши мысли в слова. — Достаточно.
Он оттолкнул нас, и мы ощутили — в его массивности, в его силе — уверенность, что Эндрю выживет и вернется к нам.
Ботинки его отца целиком ушли под воду, и тут затылок Эндрю коснулся поверхности воды и замер. Эндрю больше не дергался из стороны в сторонy. Мы сосредоточились на том, чтобы он распрямился, вытолкнул голову наверх.
Его отец зашел по пояс, по грудь.
О том, что было потом, мнения расходятся, Эндрю уверял, как и все остальные, включая Пола, что в тот момент, когда отец его схватил, он и сам уже глотнул спасительного воздуха. Его отец, выступивший на этот раз против нас, утверждал, что его сын утонул бы, если бы не он. (Он подразумевал именно «мой сын утонул бы», а отнюдь не «я бы убил своего сына».)
Губы Эндрю показались над водой, раздвигая студенистую поверхность. Мы на берегу с облегчением услышали его захлебывающийся кашель. И когда отец второй раз за день закинул его на плечо, мы уже знали, что наш вожак, наш друг Эндрю по-прежнему с нами. (Разумеется, мы понимали, и впоследствии это было неопровержимо доказано, что отсутствие кого-то одного из нас, постоянное отсутствие, а не временное заключение, как в случае Пола, означает полную перемену во всех членах Команды.)
Отец Эндрю, с которого стекала вода, за ноги которого ведьмиными пальцами все еще цеплялись водоросли, выволок заходящегося в кашле сына из Озера, в которое сам его и забросил.