Страница 22 из 71
Наконец мы вышли из больницы, а Питер остался у окна — смотреть, как мы садимся в машину Лучшего отца. На улице мы повернулись, чтобы помахать Питеру, но его у окна не было.
— Как он там? — спросил отец Эндрю. — Надеюсь, улыбается во весь рот.
— По виду настроение у него ничего, — сказал Эндрю.
— На следующей неделе его выписывают, — добавил Пол.
— И повязка уже поменьше.
— Точно, Мэтью? — спросил отец Эндрю. — Тогда все ништяк
По дороге в Эмплвик он беспрестанно курил. А когда на глаза нам попалась тележка с мороженым, остановился и купил нам всем по великанской порции.
Питера выписали через неделю. Его привез отец. Питер сидел на переднем сиденье лилипутского «Мини». Мы стояли у их дома и ждали вместе с его матерью. Кухня была полностью отремонтирована. Отец Питера заплатил отцу Эндрю, чтобы тот все сделал, и стало даже лучше, чем раньше.
«Мини» остановился у калитки. Сквозь блики на ветровом стекле мы видели Питера. День выдался холодный, не такой, как предыдущие. Небо было уже не голубым и глубоким, а плоским и белесым. Кончилось лето. Листья скрежетали под колесами «Мини», словно кошачьи хребты ломались. Мы приехали на велосипедах. Нас изводило чувство вины из-за того, что каникулы пропали, пока Питер находился в больнице. Осталось всего две недели. Времени уже ни на что не хватало. Питер сам открыл дверцу машины и медленно выбрался. Мы боялись, что он теперь такая дохлятина, что даже ходить не сможет. Хотя мы и навещали его не реже раза в неделю, мы все равно боялись, что он изменился. Питер сам втащил свой чемодан в дом. Чемодан был весь залеплен наклейками с названиями мест, где Питер никогда не бывал, ему чемодан уже таким подарили. Питер сразу двинул наверх, к себе в комнату. Мы хотели двинуть следом. Нам хотелось остаться и поболтать с ним, но его мать отослала нас прочь.
— Сейчас ему нужен отдых, мальчики, — сказана она. — Вы же понимаете.
Мы подумали, что Питер начнет возражать, но он смолчал. Просто двинул к себе в комнату и сел на краешек кровати. От повязок голова казалась слишком громадной для его тела, словно у зародыша цыпленка.
Мы оставили Питера с матерью, которая уже принялась кудахтать вокруг и стаскивать с него свитер.
Мы не видели Питера всю неделю. Родители не подпускали нас к нему. Эндрю хотел вернуть ему Архивы, он сказал, что это пойдет Питеру на пользу. Пол находил эту идею глупой, потому что Питер все равно заперт в казармах. А значит, не может написать отчет об операции из первых рук. Пол хотел взять на себя ведение Архивов, пока Питер не выпишется из больницы, но Эндрю поручил Архивы мне. Если честно, мне это дело совсем не нравилось, я вообще ненавижу писать. И я никогда не знаю, что и как написать, для меня это все равно что домашнее задание. Я до смерти ненавидел большие пустые страницы с их дурацкими косыми линейками, которые пялятся на тебя и ждут, когда ты их заполнишь словами. Я прочел все, что написал Питер, а потом частенько сдувал у него отдельные предложения.
Прошла операция «Барсук». Успешно.
Я заболел в понедельник, через неделю после того, как Питер выписался из больницы. Болезнь напала на меня стремительно.
Утром в десять ноль-ноль мы должны были встретиться за Стриженцами. Мы собирались проверить, не разрешит ли мать Питера повидаться с ним — до сих пор она ни разу не пустила нас к нему.
Когда я сошел к завтраку, в голове было какое-то странное ощущение, словно в нее запихнули теннисный мячик. Мячистая какая-то голова.
В доме я был один. Вообще в тот день все шло странно. Обычно меня вот так дома не оставляли. Обычно, когда я спускался на кухню, бабушка мыла посуду после завтрака. Обычно у нас завтраки сытные и плотные. Я каждое утро просыпался от запаха яичницы с беконом, пожаренной на сале. И каждое утро бабушка предлагала приготовить «что-нибудь легонькое» для меня, хотя я всегда кричал — НЕТ! Потому что я не желал весь день ходить тошнотно-вонючей обжориной.
Сегодня бабушка с дедушкой уже съели свой обжористый завтрак и отправились в садовый питомник покупать новый розовый куст. Они уже несколько дней только об этом талдычили. Им приспичило купить какой-нибудь древний сорт — «старый розовый мох» или «золотые крылья». Они всё показывали мне фотографии в каталогах и спрашивали, какой цветок мне больше нравится. (Словно меня интересуют цветочки.)
Миранды дома тоже не было. Она усвистела в Германию по этому дурацкому обмену. В Баден-Баден-Баден усвистела или куда-то еще.
Меня все еще одолевала сонливость, но не нормальная утренняя сонливость, а такая, со всех сторон сонливость: и сверху, и с боков, и снизу.
На столе меня ждали чайник в синюю и белую полоску, молочник, тарелка и кружка.
Каждое утро я мог выбрать, что захочется: кукурузные хлопья с молоком и сахаром или горячий тост с маслом и повидлом.
Когда я болею, то мне хочется кукурузных хлопьев. Но я и тост мог съесть, запросто, мне без разницы. Вообще-то, если честно, тост с повидлом мне нравится больше хлопьев.
Главное — поесть надо было поскорее. Я не хотел опоздать на встречу.
У меня есть ускоренный вариант завтрака: я выкладываю все, что может понадобиться, на стол и быстро-быстро ем, не теряя времени на то, что бы вставать и чего-то доставать.
Но с тостом так просто не получалось: ведь тост сначала нужно поджарить на решетке.
В день своей болезни я запустил быстрый вариант. Сыпанул в миску кукурузных хлопьев и достал из холодильника новую бутылку молока. (Ненавижу обезжиренное водянистое молоко и ненавижу теплое молоко.) Пододвинул поближе сахарницу. Налил себе стакан ярко-оранжевого апельсинового сока.
Сегодня утром он казался еще ярче обычного. Голова позвякивала, точно дверной звонок
На хлопья я плюхнул сахарного песку. И налил молока — до самого краешка. Затем сел и стал давиться хлопьями — ненавижу раскисшие кукурузные хлопья. И остывшие тосты ненавижу.
Голова почему-то немножко кружилась. Я сжевал ложек пять хлопьев, когда почувствовал, что меня вот-вот вытошнит.
Я сунул в рот очередную ложку и вдруг понял, что надо срочно рвать когти к унитазу. А унитаз у нас наверху, в ванной.
Я побежал.
Я не успел.
Я вытошнился на ковер, который лежит на верхней лестничной площадке.
Я посмотрел на тошнотину, такую желтую на фоне коричневых загогулин. Выглядело так себе. Молоко точно было обезжиренное и водянистое. Кукурузные хлопья явно раскисли. И все в какой-то слизи сверху: на птичку похоже, которую отрыгнула кошка. Даже с первого взгляда я понял, что это не похоже на обычную тошнотину.
Я решил спуститься на кухню и засунуть молоко в холодильник Я был готов к тому, что опять вытошнюсь, когда стану сгребать остатки кукурузных хлопьев в помойное ведро.
Мне вдруг стало ужасно жарко. И с лестницей творилось что-то странное — она удалялась от меня, совсем как в кино. Мне было понятно, что нужно убрать за собой, но у меня было дело поважнее — поскорее добраться до постели.
Но сначала я потащился в ванную: чтобы очистить зубы от тошнотных ошметков.
Потом пошел к себе в комнату, по дороге у меня опять в животе забурлило, но я сумел удержать тошнотину во рту и выплюнуть ее в мусорную корзину.
Пришлось поворачивать назад, обходить гадость на площадке, заходить в ванную и снова чистить зубы.
От этой ходьбы туда-сюда я страшно вспотел. Голова закружилась еще сильней, мне срочно нужно было лечь. Я положил на раковину зубную щетку, всю в голубой пене от зубной пасты.
Я настолько отупел, что забыл про тошнотину у лестницы и наступил прямо в середину. Поскользнулся и шлепнулся на задницу. Вся левая сторона пижамных штанов оказалась в тошнотной гадости.
Я встал. Тошнотина еще больше расползлась по ковру, а прямо в центре отпечатался след ноги