Цена предательства

10 глава

Лориэль поправлялась медленно, но, верно.

Она уже вставала с постели, уже могла ходить по комнате, уже не задыхалась после короткой прогулки к крыльцу. Но в глазах ее по-прежнему жила боль — глубокая, въевшаяся, как старая рана, которая не заживает до конца.

— Я не могу остаться, — сказала она однажды Айлин.

— Что? — Айлин подняла голову от трав, которые перебирала. — Ты хочешь уйти?

— Я должна. — Лориэль сжала кулаки. — Я предала вас. Я не могу просто вернуться и делать вид, что ничего не случилось.

— Никто не заставляет тебя делать вид.

— Я сама себя заставляю. Я не могу смотреть на вас. На Грома. На тебя. На детей, которых я могла убить. Я не могу... я не заслуживаю быть здесь.

Айлин хотела возразить, но Лориэль подняла руку, останавливая ее.

— Не надо. Я уже решила. В лесу есть старая сторожка. Помнишь? Мы находили ее, когда собирали грибы. Я буду жить там. И буду следить за границами поселка. Добровольно. В наказание себе.

— Это не наказание, — тихо сказала Айлин. — Это побег.

— Может быть. — Лориэль посмотрела на нее. — Но это мой выбор. Единственный правильный, который я могу сделать сейчас.

В дверях появился Сириан. Он слышал их разговор — эльфийский слух не обманешь — и стоял, прислонившись к косяку, молчаливый и неподвижный.

— Я пойду с тобой, — сказал он.

Лориэль повернулась к нему.

— Зачем?

— Затем, что без тебя мне здесь тоже не место.

— Сириан...

— Я уже говорил. Я пришел в Вересковый Лог за тобой. И останусь с тобой, где бы ты ни была. Даже в лесной сторожке.

Лориэль смотрела на него, и в ее глазах снова стояли слезы.

— Ты не обязан.

— Я ничего не делаю по обязанности, — ответил он. — Я делаю то, что велит мне сердце.

Она шагнула к нему, коснулась его щеки. Он накрыл ее ладонь своей.

— Ты дурак, — прошептала она.

— Знаю, — улыбнулся он.

Лориэль прижалась к нему, уткнулась лицом в его грудь, и они стояли так, обнявшись, посреди комнаты, полной трав и воспоминаний.

Айлин тихо вышла, оставив их вдвоем.

Через неделю Лориэль и Сириан ушли в лес.

Они не брали с собой много вещей — только самое необходимое. Травы, инструменты, теплые одеяла. Сторожка оказалась крепкой, сложенной из толстых бревен, с печкой и маленьким окошком, выходящим на восток.

— Здесь хорошо, — сказал Сириан, оглядываясь. — Тихо.

— Здесь одиноко, — ответила Лориэль.

— Нас двое. Значит, не одиноко.

Она посмотрела на него — на его спокойное, сосредоточенное лицо, на его руки, которые уже разбирали старые доски, чтобы починить крыльцо.

— Ты правда хочешь остаться со мной? — спросила она. — Даже после всего?

— Даже после всего, — ответил он.

Они взялись за работу. Чинили крышу, убирали мусор, наводили порядок. К вечеру сторожка преобразилась — в ней пахло деревом и травами, и даже старая печь, которую давно не топили, издала первый робкий треск.

— Первый вечер, — сказал Сириан, когда они сели у огня.

— Первый из многих, — ответила Лориэль.

Она взяла его за руку. Он сжал ее пальцы.

— Ты не жалеешь? — спросила она.

— Ни о чем, что привело меня к тебе, — ответил он.

— Красиво здесь, — сказала Лориэль.

Она улыбнулась — впервые за долгое время не через силу, а легко, почти по-детски. Он заметил это и улыбнулся в ответ. Молчаливый, сдержанный Сириан, которого в поселке называли «каменным», сейчас казался другим — мягче, теплее, ближе.

Лориэль хотела что-то сказать, но вдруг замерла.

— Ты слышишь? — прошептала она.

Сириан уже был на ногах. Его рука легла на нож, висевший у пояса, глаза сузились, вглядываясь в темнеющее за окном пространство.

— Кто-то идет, — сказал он. — Двое.

Лес жил своей жизнью. Ветки хрустели под осторожными шагами, и в очертаниях заката, пробивающегося сквозь кроны, начали проступать две фигуры. Одна — высокая, стройная, с развевающимися на ветру рыжими волосами. Вторая — поменьше, в длинном темном плаще, с седыми прядями, выбивающимися из-под капюшона.

Сириан расслабился, но ножа не убрал.

— Это свои, — сказал он.

Лориэль выглянула из-за его плеча и узнала их.

Ингрид шла первой, тяжело ступая по мокрой после дождя траве. Финн следовал за ней, неся в руках объемистую корзину, из которой торчал край темной ткани.

— Мы к вам, — сказал Финн, когда они подошли к крыльцу. — С гостинцами.

Ингрид остановилась, перевела дыхание. Ей было нелегко — дорога через лес, даже недолгая, давалась с трудом женщине, привыкшей к каретам и мощеным дорогам. Но она держалась прямо, как всегда.

— Можно войти? — спросила она, глядя на Лориэль.

Лориэль колебалась мгновение. Потом кивнула и отступила в сторону, пропуская их внутрь.

— Проходите.

В сторожке стало тесно.

Сириан и Финн переглянулись и без слов поняли друг друга. Финн молча забрал у Ингрид корзину, поставил на стол, а сам вышел на крыльцо, уступая место разговору. Сириан последовал за ним. Двое мужчин сели на ступеньки, глядя в темнеющий лес, и не проронили ни слова. Их дело было — охранять тишину, в которой женщины могли говорить.

Внутри Ингрид разбирала корзину.

— Я принесла мясо, — говорила она, выкладывая на стол аккуратно завернутый сверток. — Копченое, долго хранится. Хлеб — Мирра испекла, сказала, что ты любишь с тмином. И травы для чая. Элира велела передать, что это от кашля и для сна.

Лориэль стояла у стены, скрестив руки на груди, и смотрела на эту странную картину. Женщина, которая когда-то обещала ей земли и власть, теперь раскладывала перед ней припасы, как заботливая родственница.

— Зачем ты пришла? — спросила Лориэль.

Ингрид замерла. Поставила на стол последний сверток, поправила платье и только потом подняла глаза.

— Я пришла поговорить, — сказала она. — По-настоящему. Не как мачеха, не как хозяйка южного поместья. Как человек, который наделал ошибок и теперь пытается их исправить.

Она подошла к печи, взяла котелок, налила воды, подвесила над огнем. Движения ее были неуверенными, непривычными — она явно не привыкла готовить сама. Но она старалась.

— Садись, — сказала она Лориэль. — Чай скоро будет.

Лориэль села. Не потому, что ей приказали — потому что ноги сами подкосились.

Ингрид села напротив, сложила руки на коленях. В свете огня ее лицо казалось старше, морщины глубже, но глаза — темные, усталые — смотрели без привычной холодности.