Страница 5 из 251
— Уведите ее обратно в Крепость! — рычит Пахпи через плечо. Его огромная ладонь сжимает мое предплечье так сильно, что кость, кажется, вот-вот хрустнет. Он мчится через двор, волоча меня за собой. На каждый его шаг мне приходится делать четыре быстрых, спотыкающихся.
Стражники бросаются к Махми, несмотря на ее большой, раздутый живот, и тащат обратно тем же путем, которым мы пришли.
Она выкрикивает мое имя — голос ее срывается на хрип и обрывается, когда двери с грохотом захлопываются, разделяя нас.
Дракон Пахпи кружит над головой, достаточно низко, чтобы возмутить воздух и засыпать мне глаза песком.
Я морщусь, часто-часто моргаю, пытаясь сдержать слезы. Если получится перестать плакать, может, мне позволят убежать обратно к Махми и убедиться, что она в порядке.
Но слезы не останавливаются. Как бы я ни старался, они текут и текут.
Мы покидаем двор, проходим под извилистыми деревьями, спускаемся по неровным ступеням, а я изо всех сил стараюсь поспеть за ним.
Ноги наконец подкашиваются.
Обожженная земля сдирает кожу с колен и бедер, оставляя кровавый след. Словно один из моих глиняных маркеров, размазанный по пергаменту.
К тому времени, как Пахпи отпускает мою руку и вырастает передо мной, словно башня, я уже сбит в кровь и каждое движение причиняет жгучую боль. Пытаясь отползти назад, нащупываю рукой край чего-то, и сердце испуганно подпрыгивает.
Оглядываюсь на отверстие позади — темная глотка, словно готовая проглотить…
Теплая влага разливается в штанах.
— Посмотри на меня, Каан.
Я вытираю слезы, чтобы лучше видеть Пахпи. Солнце полыхает у него за спиной, превращая его в гневный силуэт.
Темные волосы убраны под бронзовую корону, которая покоится чуть выше глубоких морщин, прорезавших лоб между суровыми глазами. Мой взгляд скользит к трем бусинам, свисающим с его уха…
Красная.
Коричневая.
Прозрачная.
Мой подбородок дрожит, когда я смотрю на оранжевую кружку в его кулаке, вылепленную моими собственными руками. Без помощи Булдера.
Пахпи вечно велит мне: «Вылепи это, вылепи то! Лепи, лепи, лепи!» Но вещи, которые я ему даю, никогда не бывают достаточно хороши, потому что слова застревают у меня на языке. Зато руки меня слушаются. Я думал: если сделаю что-то идеальное, он будет счастлив.
Я всего лишь хотел улыбки…
— Почему ты плачешь?
Потому что мое сердце болит.
Потому что я работал над этой кружкой целые Деи, а он смотрит на нее так же, как сейчас на меня. Словно разочарован.
Я снова вытираю глаза. — Я н-н-не знаю…
— Это потому, что я задел твои чувства?
Я бросаю взгляд на кружку в его руке, а затем перевожу взгляд на большие коричневые сапоги Пахпи. На них смотреть легче, чем на его сердитое лицо.
— У тебя слишком мягкое сердце, Каан. Прямо как у твоей матушки. И как эта кружка.
Он сжимает кулак.
ХРУСТЬ.
Осколки керамики осыпаются на землю, как раздробленные кусочки моего сердца.
Я глотаю рыдание, но оно обжигает горло. Словно я проглотил солнце.
— Знаю, ты считаешь, что я суров с тобой — твой дед был суров со мной тоже, — но ты забываешь, что ты сын короля, рожденный с изъянами, которые могут запятнать наследие Вейгоров.
Слова вылетают, как драконий рык — тяжелые и ранящие.
Пахпи приседает; его красная кожаная куртка для верховой езды натягивается на широких плечах, когда он указывает на осколки. — Время, которое ты потратил на лепку этого подарка, следовало потратить на борьбу с заиканием. На то, чтобы стать тем, кто достоин короны, которую носитВейгорс тех самых фаз, когда наш предок впервые оседлал Саберсайта.
Я разглядываю корону у него на голове. Все эти острые зубья, вонзающиеся в небо.
Как сказать ему, что я не хочу быть ее достойным? Что я просто хочу быть достоин объятий или улыбки.
Его улыбки.
Лицо его смягчается. Но потом он замечает две бусины, которые Махми вплетала мне в волосы с тех пор, как я впервые услышал песни Игноса
и Булдера… хотя я не слышал Клода иРейн, как надеялся Пахпи.
Его верхняя губа дергается. — Покажи мне то, чем я смогу гордиться, или тебе лучше стать слугой.
Он толкает меня.
Хотя я был готов, это не мешает животу сжаться так сильно, что меня чуть не выворачивает, когда я лечу назад, в темноту.
Я врезаюсь в землю так сильно, что дыхание перехватывает. В ушах звенит, голова становится легкой. Я делаю судорожный вдох, чувствуя новую боль в груди — словно внутри что-то сломалось и теперь впивается в важные органы.
Я смотрю вверх, на свет — круглый и бледный, словно луна Мунплюм…
Пахпи склоняется над краем. Напрягая мышцы шеи, он произносит фразу, которую я никогда не мог произнести правильно, сколько бы раз он ни бросал меня в эту яму.
Булдер содрогается вокруг меня, а затем с лязгом смыкается, запирая в темноте — такой горячей и плотной, что перехватывает дыхание. Но я успеваю выкрикнуть команду, заикаясь. Это лишь заставляет Булдера разлететься на куски, которые обрушиваются мне на голову, едва не раздавив. Я пытаюсь снова, но земля и обломки камня засыпают меня так плотно, что я едва могу пошевелиться.
Страх в груди берет верх.
Я кричу, плачу, царапаю когтями неровную тьму. Молю Булдера услышать мои сбивчивые слова. Но это не помогает. Как и всегда.
Потому что мои слова не работают как надо.
Потому что я не «три-бусина», как Пахпи.
Потому что я слаб, мягкосердечен, бесполезен…
Борг прекращает пить, ослабляя хватку. Словно подсек рыбу за брюхо, а затем выпустил обратно в Лофф, несмотря на то, что внутренности висят наружу.
Я хватаю ртом воздух, широко открыв глаза, пока воспоминание скользит вниз и сворачивается кольцами внутри, судорожно оглядываясь. Уверяю себя, что не заперт под землей, пытаясь вырваться на воображаемом заикании. Что я в своем номере, где в безопасности и один, если не считать моего прожорливого духа.
Борг отлетает назад с протяжным стоном.
— Бедный милый мальчик, — цедит он, оседая туманной подушкой сытого восторга. — Это было та-а-ак вку-у-усно.
Дрожащими руками наливаю себе еще полстакана, опрокидываю в себя и с грохотом ставлю на стол.
— Рад, что тебе хватило, — рычу я, подаваясь вперед и массируя глаза. — Роан?
— Мои братья, обитающие в темнице Ботайма, поговорили с ним.
Позвоночник вытягивается в струну.
— Что значит «чертова темница»?