Страница 104 из 251
— Убери ее с глаз долой, — бормочет он с такой ледяной холодностью, что я удивляюсь, как эти слова не оставили на мне вполне реальных и глубоких ран.
Он пихает младенца мне в руки.
Я поднимаю руки и перехватываю ее. Не то чтобы я умел держать детей, но пытаюсь, неуклюже прижимая к себе.
Пах уносится прочь, даже не обернувшись, и, хотя слова были сказаны давно, они эхом звучат в моей голове, будто он до сих пор стоит передо мной. Снова и снова.
Убери ее с глаз долой.
Я жду, пока Пах скроется за поворотом, прежде чем двинуться к дверям. Стражники не спешат открывать их для меня, лишь обмениваются взглядами.
— Ей нужна Мах, — хриплю я, и младенец снова начинает капризничать, издавая пронзительный, дрожащий крик, который пилит мое и без того истончившееся терпение. Ведь не ей одной она нужна.
Мне тоже.
— Сейчас.
Слово вырывается с такой силой, что дрожит пол.
Оба стражника бьют себя в грудь и торопливо распахивают двери.
Все присутствующие в комнате обращают на нас взоры, большинство из них залиты кровью не меньше, чем был Пах. Несмотря на здоровый плач моей сестры, никто не улыбается, в воздухе висит напряжение. Словно я погребен в яме, подобной тем, в которые Пах запихивал меня в детстве, ожидая, когда рухнут стены.
Я подаю подбородок вперед — безмолвная просьба к одной из младших служанок отойти.
Быстро взглянув на старшую, она подчиняется, открывая Мах, лежащую на большом круглом ложе. Ее голова склонена к окнам, каштановые кудри разметались по подушке.
Мои щеки вспыхивают при виде окровавленной сорочки, прилипшей к нижней части ее тела. Никакой скромности.
И все же я делаю шаг ближе.
Служанки, принимавшие роды, склоняют головы и отступают, давая мне обойти ложе, но я застываю на месте при виде широко открытых, налитых кровью глаз Мах. Безжизненных.
Пустых.
Я оглядываю комнату, ожидая, что кто-то объяснит. Скажет, что есть причина, почему она так себя ведет. Обезболивающее? Истощение?
Что угодно.
Моя сестра продолжает кричать, пока я смотрю, ожидая хоть вздоха. Что Мах повернет свои прекрасные зеленые глаза и посмотрит на меня, одарит одной из своих солнечных улыбок, а затем раскроет объятия, чтобы принять дочь.
Но она этого не делает. И грудь ее не вздымается.
И прощальных слов она не произносит.
Я смотрю на сморщенное личико сестры и понимаю, что это мне повезло. Я знаю тепло любви Мах, ее запах ягодной колыбельной, мягкость ее голоса. А она — нет… и…
Она никогда не узнает.
Болезненный стон вырывается с моих дрожащих губ, пока я подушечкой большого пальца разглаживаю печальные морщинки между бровей сестры, подавляя удушливую боль в горле.
Жжение вспыхивает за веками.
Я заставляю себя улыбнуться и опускаюсь на ложе рядом с моей прекрасной Мах, придвигаясь так близко, что чувствую ее угасающее тепло.
— Твоя дочь, — шепчу я, укладывая ее к неподвижной груди Мах. Осторожно перекладываю руки Мах так, чтобы они обнимали сестру, поддерживая ее своими ладонями.
Ребенок перестает кричать, а внутри меня все вопит.
— Она такая красивая, — выдавливаю я, целуя Мах между бровей, пока разрывающая боль в сердце угрожает вырваться наружу и исказить мое лицо.
Разрушить меня.
Я беру себя в руки, отстраняясь.
— Она так на тебя похожа. — Я дарю Мах улыбку, которую, как мне хотелось бы, она могла увидеть. — Но голос у нее немного визгливый. Может, это пройдет…
Я представляю, как она улыбается в ответ. Как говорит, что мечтала о дочери, но никогда не думала, что ей подарят ту, кому она сможет передать имя своей давно ушедшей Мах.
Вейя.
Я представляю, как ее улыбка гаснет, когда она смотрит на меня своими широко открытыми, очень серьезными глазами и просит полюбить эту малышку всем сердцем.
— Всегда, — шепчу я, а затем беру руку Мах и прижимаю ее к щеке Вейи, даря ей уходящее тепло. Зная, что это будет первый и единственный раз, когда она его почувствует.
С рычанием я отшвыриваю Борга прочь.
— Довольно.
— Почему ты вечно прерываешь меня на самом интересном месте? — Он вздыхает, откидываясь назад, словно капризный ребенок. — Мне та-а-ак нравилось.
— Рад, что хоть кому-то, — рычу я, наклоняясь, чтобы поднять бутылку, которую, должно быть, пнул, пока Борг пировал. Выливаю остатки в рот, с трудом проглатываю.
— Не лучший способ общения с другом, — тянет он, превращаясь в туманный узел сытого довольства. — Хотя, учитывая твое нежелание украсить мой сосуд, я не удивлен. Возможно, мы по-разному понимаем слово «друг».
— Ответы. Сейчас же.
— У тебя с терпением так же туго, — гудит он, словно медленно сочащийся кран.
Я рычу.
Он цокает языком, делает еще один полный круг и говорит:
— В Боггите есть гнездо со стерильным яйцом, на нем сидит наседка — розовая Молтэнмо, потерявшая пару. Оранжевый самец решил отдохнуть в небе прямо над ней.
— Слышал о таком. Ее гнездо ближе к центру, верно?
— Верно. И она также насиживает один из твоих драгоценных осколков луны.
Черт.
— А Эллюин? — отрезаю я, пока он начинает просачиваться обратно в сосуд.
— Ушла добровольно. — Эти слова ранят сильнее ножа. — Тихо, но добровольно. Без оков и принуждения.
Затем он исчезает, оставляя меня наедине с голодной тишиной и болезненным эхом его слов.
Я швыряю пустую бутылку через все сиденье и вдавливаю ладони в глаза, пока не начинает казаться, что они сейчас лопнут. Каждая мышца тела напряжена до предела, грозя взорваться. Мое сердце —
Хуже всего приходится ему.
Пытаюсь замедлить пульс. Успокоить взбудораженный поток, пульсирующий в венах. Далекие стоны Сихарны делают это невозможным, как и новое знание о том, что Эллюин ушла добровольно.
Никакого принуждения. Никаких связей. И все же Рейв утверждает, что она все еще любила меня.
Возможно, я цепляюсь за прошлое, как дракон, пытающийся отточить когти о скалу, которая слишком мягка, чтобы это имело значение, но ответ Борга не приносит облегчения. Напротив, он действует совсем иначе.
— Каан?
Мое сердце пропускает удар от звука голоса Рейв.
Я смотрю на нее — она стоит у подножия лестницы, и дыхание перехватывает.
Одна из моих черных туник выглядит мешковатой на ее хрупкой фигуре, подол доходит до середины обнаженных бедер, волосы распущены и небрежными волнами спадают на плечи. Я изучаю ее лицо: брови сдвинуты, в ясных глазах, сияющих в полумраке, читается тревога.