Страница 9 из 79
ГЛАВА IV
Солнце поднялось надъ мирной землею и посылало свои лучи, какъ благословеніе, на спокойный поселокъ. Послѣ завтрака тетя Полли устроила домашнее богослуженіе; оно начиналось молитвою, составленною цѣликомъ изъ прочныхъ библейскихъ текстовъ, связанныхъ между собою лишь легкимъ цементомъ самостоятельнаго мышленія, а съ вершины этого сооруженія, какъ бы съ Синайской горы, она прочла грозную главу изъ Моисеева Закона.
Послѣ этого Томъ, такъ сказать, опоясалъ чресла свои, то есть принялся «долбить стихи». Сидъ выучилъ свой урокъ уже за нѣсколько дней передъ тѣмъ. Томъ напрягъ всѣ свои силы на запечатлѣніе въ своей памяти пяти стиховъ, причемъ выбралъ часть Нагорной проповѣди, потому что не могъ отыскать стиховъ покороче.
Черезъ полчаса у него составилось смутное представленіе о содержаніи урока, но и только, — вслѣдствіе того, что духъ его носился въ это время по всему пространству, обнимаемому человѣческой мыслью, а руки были заняты разными развлекающими дѣлами. Мэри взяла у него книгу, чтобы спросить урокъ, и онъ началъ пытаться проложить себѣ дорогу среди тумана.
— Блаженны… мил… мил…
— Нищіе…
— Да, нищіе. Блаженны нищіе… мил…
— Духомъ…
— Блаженны нищіе духомъ, ибо они… они…
— Ихъ…
— Ибо ихъ. Блаженны нищіе духомъ, ибо ихъ… есть Царствіе небесное. Блаженны плачущіе, ибо они… они…
— Ут…
— Ибо они… мил…
— Утѣ…
— Ибо они утѣ… О, я не знаю, что это такое!
— Утѣш…
— О, утѣш… утѣш… Плачущіе… они… Да чтоже?.. Отчего ты не скажешь, Мэри? Зачѣмъ ты дразнишься?
— О, Томъ, бѣдная ты тупица, я вовсе не дразню тебя. Вовсе этого не хочу. Поучись-ка еще. Ты не сокрушайся, ты справишься. А если ты будешь знать, я подарю тебѣ что-то хорошенькое. Ну, будь же умникомъ!
— Хорошо… Только что же это, Мэри? Скажи!..
— Не разспрашивай. Ты знаешь, что если я уже говорю, что хорошая вещь, то и будетъ хорошая.
— Смотри же, Мэри… Ну, ладно. Буду зубрить опять!
И онъ принялся «зубрить», и, благодаря двойному воздѣйствію любопытства и надежды на подарокъ, достигъ даже самаго блестящаго успѣха.
Мэри дала ему новехонькій «барлоускій» ножикъ, стоящій двѣнадцать съ половиною центовъ; и восторгъ, охватившій Тома, потрясъ до основанія все его существо. Правда, что этимъ можемъ нельзя было ничего перерѣзать, но это былъ «настоящій» барлоускій, что сообщало ему величіе недосягаемое, хотя было неизвѣстно, откуда мальчики на Западѣ почерпнули мысль о томъ, что подобные ножи могутъ подвергаться позорной поддѣлкѣ, и этотъ фактъ останется навсегда тайною, можетъ быть. Тому удалось произнести новымъ ножомъ насѣчки на шкафѣ и онъ приготовился поработать тѣмъ же порядкомъ надъ письменнымъ столомъ, но его позвали одѣваться, чтобы идти въ воскресную школу.
Мэри дала ему жестяной тазъ съ водой и кусомъ мыла; онъ вышелъ съ этимъ на крыльцо и поставилъ тазъ на скамейку, обмокнулъ мыло въ воду, отложилъ его, засучилъ себѣ рукава, вылилъ осторожно воду на землю, вошелъ опять въ кухню и сталъ усердно вытирать себѣ лицо полотенцемъ, которое висѣло за дверью. Но Мэри отняла у него полотенце и сказала:
— Не стыдно тебѣ, Томъ? Можно-ли быть такимъ нехорошимъ? Отъ воды тебѣ больно не будетъ.
Томъ былъ нѣсколько озадаченъ. Въ тазъ снова налили воды; онъ простоялъ надъ нимъ въ этотъ разъ, собираясь съ духомъ въ продолженіи нѣкотораго времени, потомъ глубоко потянулъ въ себя воздухъ и принялся за дѣло. Когда онъ воротился въ кухню, зажмуря глаза и ища ощупью полотенца, то струи воды и обмылки на его лицѣ свидѣтельствовали съ почетомъ въ его пользу. Но когда онъ выглянулъ изъ полотенца, то оказался все же въ неудовлетворительномъ видѣ: чистая территорія заканчивалась у его подбородка и скулъ, какъ маска; остальное пространство оказывалось невоздѣланной почвой, покрывавшей темнымъ слоемъ его лобъ и всю шею вплоть до затылка. Мэри принялась сама за него, и когда покончила съ нимъ, онъ сталъ похожъ на человѣка — и брата нашего, безъ цвѣтныхъ различій. Она тщательно причесала его напомаженные волоса, приведя въ красивую симметрію его короткія кудряшки. (Онъ втайнѣ старался разглаживать ихъ, трудясь надъ этимъ очень упорно и притискивая волоса къ головѣ, потому что считалъ локоны чѣмъ-то бабьимъ, и его собственная кудрявость приводила его въ отчаяніе). Потомъ Мэри вынула его платье, которое надѣвалось ему только по воскресеньямъ въ теченіе двухъ лѣтъ, — оно называлось просто «его другой костюмъ», что даетъ намъ понятіе о всемъ объемѣ его гардероба. Когда онъ одѣлся, она «привела его въ порядокъ»: застегнула его чистенькую блузу до самаго подбородка, отвернула широкій воротникъ его рубашки ему на плечи, почистила все на немъ и увѣнчала его шляпой изъ пестрой соломы. Томъ казался теперь несравненно изящнѣе, но тоже и угнетеннѣе; да и былъ онъ дѣйствительно угнетенъ, потому что вся эта одежда стѣсняла его, а опрятность ея просто его раздражала. Онъ надѣялся, что Мэри забудетъ о башмакахъ, но надежда оказалась тщетною: Мэри смазала ихъ саломъ, по обыкновенію, и подала ему. Онъ вышелъ изъ себя и сказалъ, что его всегда заставляютъ дѣлать то, что ему противно. Но Мэри проговорила убѣдительно:
— Ну, Томъ, будь умницей!
Онъ обулся, огрызаясь. Мэри собралась мигомъ, и всѣ трое дѣтей пошли въ воскресную школу, — мѣсто, ненавидимое Томомъ отъ всей души; а Сидъ и Мэри очень любили ее.
Занятія въ воскресной школѣ продолжались съ девяти до половины одиннадцатаго; затѣмъ слѣдовала церковная служба. Мэри и Сидъ оставались добровольно на проповѣдь; Томъ оставался тоже, но по причинамъ, независящимъ отъ него. Церковныя, необитыя ничѣмъ, скамьи съ высокими спинками могли вмѣщать до трехсотъ человѣкъ; самый храмъ былъ маленькое, простое зданьеце съ какою-то клѣтушкою надъ нимъ вмѣсто колокольни. При входѣ Томъ отсталъ на шагъ и спросилъ у одного товарища, одѣтаго по праздничному:
— Слушай, Билль, есть у тебя желтый билетикъ?
— Есть.
— За сколько отдашь?
— А что ты даешь?
— Кусокъ лакрицы и крючекъ на удочку.
— Покажи-ка.