Прорыв

— Сейчас скажу, — улыбнулся японец, — но позвольте мне закончить. Автор отказалась от ярких, теплых тонов в пользу холодной и гнетущей гаммы. Она использует землистые, угольно-черные, темно-синие или грязно-фиолетовых оттенки. Ее кожа на портрете имеет нездоровый, бледный, местами зеленоватый или сероватый оттенок. И холодный, пронзительный красный или синий цвет на губах или в уголках глаз, контрастирующий с общей бледностью. Такой автопортрет — это визуализация преодоления травмы, попытка перенести невыразимую боль из внутреннего мира во внешний, чтобы начать процесс исцеления и вернуть себе контроль над собственной историей, — закончил он, — а теперь разрешите представиться профессор психологи Токийского Университета, Киришима Кэнтаро.

— Виктор Крашенинников, — студент четвертого, точнее уже пятого курса фармацевтического факультета, — представился юноша, — но Вы не сказали, откуда Вам знаком этот взгляд?

— Такой взгляд был у моей дочери. С ней приключилась такая же история, по видимому, — с глубокой печалью ответил профессор, — но в отличии от Вашей подружки, она не справилась. А я не смог ей помочь. Она ушла сама из жизни, и я оказался бессильным. Сначала мне показалось, что на вышла из депрессии и все хорошо. А потом она снова встретила своего насильника на одном из приемов, и у нее произошел срыва, а ночью моя девочка отравилась.

— Задам только один вопрос, — жестко спросил, — почему она его встретила?

— Что Вы имеете ввиду, молодой человек? — не понял японец.

— Если бы Вы его убили, она бы его не встретила, и у нее не было бы срыва! — процедил Виктор, — Вы не сделали самого главного, что должны были сделать, как мужчина и отец. Вы его не убили! И поэтому, в ее смерти, отчасти виноваты Вы сами! Вы точно японец?

Мужчина опешил и смотрел растерянного на зумера. Наконец он взял себя в руки и усмехнулся:

— Простите, я забыл где нахожусь. У нас, в Японии, сказать такое немыслимо! Ответьте тогда и мне на один вопрос, если можете.

— Спрашивайте, — кивнул Виктор.

— А обидчика Вашей девушки уже убили? — вкрадчиво спросил японец наклонившись к собеседнику.

— Хотите сказать, что учить других гораздо легче, чем следовать своим же советам? — усмехнулся Виктор.

— Вы сами это сказали, — улыбнулся старик. Юноша сделал знак, чтобы профессор наклонился и прошептал тихо ему на ухо:

— Я знаком с этой девушкой всего неделю. Не знаю, как там у Вас в Японии, но тут у нас, в дикой и варварской России, я его скоро убью! Но никому не говорите, иначе мне придется убить и Вас!

— Знаете, — тихо прошептал профессор, — а я Вам верю. И никому не скажу! Слово самурая!

— Самурая? Вы настоящий самурай? — удивился зумер, — тогда тем более не понимаю, почему насильник еще жив? Насколько я знаю, в средневековой Японии, особенно в эпохи Камакура, Муромати и Эдо), концепция правосудия кардинально отличалась от современной. Честь самурайского дома (мэйё) и неприкосновенность его женщин ценились выше человеческой жизни. Наказание за насилие над дочерью самурая зависело от социального статуса насильника.