Ракушки и дайкири

Глава 5

Бар пустеет около одиннадцати.

Сегодня будний день, так что народ расходится рано — селки возвращаются в воду, завсегдатаи закрывают счета, а парочка, которая медленно танцевала у музыкального автомата три часа подряд, наконец закругляется. Я протираю стойку на автопилоте, как делаю это каждую ночь уже шесть лет. Бокалы. Стойка. Стулья. Запереть нижнюю палубу. Закрыть кассу.

Кира сушит бокалы рядом со мной после того, как достала их из посудомоечной машины, которую пора чинить, потому что она не досушивает. Она пока ничего не сказала о писательнице, а значит, она думала об этом часами и сейчас собирается высказаться.

— Ну, — начинает она.

— Да, еще одна, — сразу признаюсь я.

— Похоже, она человек.

— Ага, человек, — говорю я, бросая взгляд на стул, где Фредди заказывала свою дайкири. Она чертовски милая, но я чувствую вину, что впутываю таких людей в это дерьмо. Обычно это кто-то из Бухты, и они знают о проклятии.

Кира наливает себе рюмку текилы и садится за стойку.

— Зачем она приехала?

Я тоже наливаю себе рюмку, потому что теперь мне предстоит снова целовать кого-то и повторять этот гребаный цикл снова и снова.

— Она сказала, что писательница. Забыл спросить, зачем именно она здесь.

Кира трет немного соли о кожу из мешочка на поясе — так делают большинство фей кораллов, если слишком долго находятся на суше.

— Ну, перед тем как поцелуешь, угости ее за свой счет. Это просто пиздец, что Таласса заставляет тебя проходить через это снова и снова.

Я подношу рюмку к губам, вдыхаю, запрокидываю голову и позволяю огню потечь по горлу. Я ставлю рюмку на стол сильнее, чем нужно.

— Да, она меня, честно говоря, прокляла дважды.

Каштановые брови Киры приподнимаются.

— Технически она не может наложить на тебя проклятие, если в нем нет бреши, так что, я имею в виду, в какой-то момент мы сможем его реально снять… но новенькая милая, — добавляет Кира небрежно, будто комментирует погоду, и смотрит на меня в надежде, что я продолжу разговор.

Я молчу, потому что она права. Я стараюсь не ввязываться в этих бедных женщин, потому ну какая в этом справедливость? Я отвожу взгляд, пряча легкую усмешку, потому что дерьмо, которое та ракушка говорила за Фредди, было чертовски смешным. И как она выглядела униженной… я бы залезла на тебя, как на дерево… я бы позволила тебя себя гарпунить.

— Ты же знаешь, я больше не встречаюсь и ничего не делаю с теми, кого выбирает ракушка, — говорю я, промывая наши рюмки.

— Знаю, знаю. Как насчет того, чтобы навестить Морвена?

Я фыркаю и сажусь за стойку, слегка откинувшись, вытянув одну ногу.

— Это такая задница — добираться до его острова, — говорю я, хотя это лишь малая причина, по которой я не был там шесть лет.

Она ухмыляется и поднимает обе руки.

— Ну, когда-то тебе придется сделать себе одолжение. Потому что ты заслуживаешь кого-то, Лиам. И у ракушки явно хороший вкус.

Я выдыхаю и опираюсь обеими руками о стойку. Дерево прохладное, твердое и настоящее — больше, чем я могу сказать о большинстве вещей в моей жизни.

— Она еще и забавная, — признаюсь я, потому что нет смысла врать Кире — она будет давить, пока я не скажу. В глазах Фредди было что-то, когда она сказала «я больше ничего не чувствую». Пустота. Не драматичная, не наигранная. Просто… пустая. Такая же пустота, которую я вижу в зеркале каждое утро.

Из-за отсутствия сердца. Сомневаюсь, что у нее та же причина. Что произошло в ее жизни, что заставило ее так чувствовать?

Мои глаза слегка расширяются.

— Она сказала, что ей снилась ракушка… никто из остальных такого не говорил, — я моргаю и отвожу взгляд, качая головой. — Вероятно, очередная выходка Талассы… просто хреновое время, что Таласса будет здесь в это полнолуние, — я смотрю на Киру. — В прошлый раз, когда это случилось, она так достала ту селки. Представь, что будет с человеком, который не отсюда?

— Просто держи ее подальше от Серебряного прилива, и все будет нормально.

— Да, ты права, — говорю я. Там в этом году будет наше собрание, там появится Таласса. В прошлый раз мы с ней серьезно поругались, потому что я потребовал снять гребаное проклятие, и мы оба закончили в синяках и царапинах. Она потом пыталась трахнуть меня, но я отшил ее так жестко, как только мог.

— В общем, увидимся завтра, — говорю я, постукивая по столу.

— Есть, есть, бессердечный любовник.

Я выхожу в ночь, уличные фонари горят настоящим огнем, который магически зажигается, когда становится слишком темно.

Я думаю о том, как лицо Фредди покраснело, когда ракушка сказала то про мои руки. Как она рыкнула заткнись на собственную сумку.

Было бы приятно увидеть ее снова такой краснеющей.

Эта мысль застает меня врасплох, потому что я обычно более сдержан, когда позволяю мыслям блуждать. С тех пор как у меня вырвали сердце, эмоции просто не могут приземляться так, как раньше. Это чувство — желание снова увидеть лицо Фредди, искаженное от унижения из-за того, как сильно она, очевидно, меня хочет, из-за того, что та ракушка, вероятно, говорит чистую правду, — ощущается скорее как воспоминание о том, каково это — чего-то хотеть. Эхо.

Поэтому я держу дистанцию до поцелуя, чтобы ракушка могла прибиться к чьему-то еще порогу.

Но эта… ей снилась ракушка.

Океан темный и дышит, когда я наконец подхожу к нему. Я снимаю одежду и захожу на мелководье, позволяя воде подняться выше колен, талии, груди. Она никогда не кажется холодной, как для тех, кто не из океана, — скорее успокаивающее объятие для моей кожи. Когда вода доходит до плеч, что-то во мне расслабляется, будто тело помнит то, чего не может помнить сердце. Я ныряю в волны, жабры мгновенно открываются на шее, когда я плыву дальше. Просто до места, где волны уже не бьются.

Я остаюсь с двумя ногами, плавая на спине и глядя в небо, пока мое тело покачивается на воде, влага океана проходит через жабры, увлажняя легкие. Это странно — жить на суше, потому что технически я могу делать это вечно. Но есть что-то в насыщении тела соленой водой как снаружи, так и изнутри, что подобно освежающему напитку после долгого, тяжелого дня. Я редко принимаю свою полную форму в последнее время. Кажется, проклятие убило и мою авантюрную сторону. Возвращение в воду такой, какой создал океан… признаюсь, я озлоблен.