Страница 113 из 171
ГЛАВА 33
Ольву заперли в тюремной башне. Тюрьма была достаточно уютной — в маленьком камине горел огонь, на столе рядом с маленьким табуретом стояла горячая еда, а кровать была лучше, чем та, на которой она спала в последнее время. Но это все равно была тюрьма.
Ее тело тоже было тюрьмой. Ожерелье из плюща впивалось в ее плоть.
Ожерелье из плюща, как у Бора. Давным-давно это было наказание для тех, кто бросал вызов Эрлкингу. Ожерелье свело Бора с ума, сломало его страхом божественного возмездия.
Теперь маленькие острые усики блуждали по складкам ее шеи, нащупывая вены под тонкой кожей.
Глаза капитана Абрана выпучились, он мучительно задыхался, когда другое ожерелье душило его. «Что будет?» — спросил ее Маэдос. «Он должен жить или умереть?» И она выбрала смерть для Абрана, несмотря на его мольбы. Она была неспособна увидеть в милосердии хоть каплю мудрости.
Теперь, без всякого милосердия и злобы, ожерелье из плюща схватило ее. Она чувствовала, как его магия касается ее разума. Чувствовала, как он сгибается и затягивается, когда она начинала черпать силу земли. Каждое заклинание, которое она пыталась произнести, умирало, задушенное в ее душе. Она была прикована к этому изможденному, все еще израненному телу. Ольва долго сидела на кровати, растирала свою болящую ногу и ждала.
За зарешеченным окном на улицах распадались две армии.
Побежденная, деморализованная, ненадолго объединенная армия лордов распалась, и теперь цвет плаща человека снова значил все. Крики обвинений в трусости на поле боя, провинциальные пьяные песни с острым подтекстом — мы, люди из Западных Маршей, выпотрошим этих ублюдков из Краунленда, фалалалала — даже в человеческой коже она чувствовала запах крови в воздухе. Целая армия шла по Перевалу Ворона, воодушевленная песнями и речами о том, что они — последние защитники Саммерсвелла, а потом им велели сдаться... о, это было обидно. Некоторые возвращались домой благодарные за то, что их пощадили, но всегда находились те, для кого поражение было незаживающей раной. Предательство сверху – вот что гноилось.
И армия Железной Руки тоже разваливалась. Он собрал этих бедных ублюдков как собирают опавшие листья. Без корней и без лорда, отчаянные и лишенные всего, набранные грабежами и поджогами. Если тебе некуда идти, ты присоединялся к Железной Руке. Что еще можно делать? Их головы были забиты рассказами о священном крестовом походе против города зла – и вот, внезапно, они оказались в городе чудес, городе, которым правили тираны. Возьмите какого-нибудь голодающего мальчишку из Риверленда, который никогда не уходил дальше пяти миль от своей деревни, вложите ему в руку нож и ведите его по Дороге неделями — думаете, он будет знать разницу между Некрадом и Столицей?
Когда наступил вечер, Ольва была очень рада, что находилась в запертой башне, окруженной стражниками.
Ближе к вечеру следующего дня перед башней собрались разноцветные птицы. Лорды и священники, герольды и знатные люди столицы, все следовали за Железной Рукой. Это напомнило Ольве о ее первых днях в качестве Вдовствующей королевы Некрада, когда она внезапно оказалась в центре интриг, а Тредей и другие придворные кружили вокруг нее.
Железная Рука поднялся к ней в одиночестве. Он тяжело дышал, взбираясь по винтовой лестнице. Стук его ладони о стену, когда он цеплялся за веревочные перила, становился все громче и громче, пока он не оказался в комнате с ней.
Это был первый раз, когда Ольва по-настоящему увидела его. Она встречала его младшего брата в Некраде много лет назад, но не могла вспомнить лицо Данвельда, только неясный силуэт рядом с Эрдис. Леди Эрдис Ольва помнила очень хорошо, такую добрую и остроумную, но в мужчине, стоявшем перед ней, она не увидела почти ничего от матери.
Она мельком встречала его в Невервуде, но тогда на ней была лисья шкура, а он был похож на железную башню и пах потом и сталью. А в Колледже он казался сущим кошмаром.
Серлис описывала его как чудовище, жестокого и безжалостного великана с железными руками. Но Ольве он напомнил Альфа тем, как устало опустился на табуретку, только чтобы обнаружить, что она слишком мала для его огромного тела. Он снова неуклюже встал и прислонился к камину. Мужчина выглядел изможденным, его глаза были налиты кровью, и, поднимаясь, он издал стон.
«Что бы сказала твоя мать, — спросила Ольва, — если бы была сейчас здесь? Все, чего она хотела для тебя, — это чтобы ты исцелился. Удар от Разрушителя Чар отнял у тебя руку и чуть не убил. Если у тебя есть хоть капля здравого смысла, ты не захочешь иметь ничего общего с этой проклятой штукой, никогда больше».
«Если бы моя мать была здесь, — сказал Идмаер, — я с радостью последовал ее совету. Но она мертва, и я должен поступать так, как считаю нужным».
Он закрыл глаза. «Ламмергейр бежал с Перевала Ворона после битвы в компании принцессы Лаэрлин. Куда они направились?»
«Откуда мне знать?»
«Ты послала к нему другого Перевертыша. Ты знаешь, что у твоего брата на уме».
«Как тебе скажет Магистр Колледжа, я провела большую часть прошлой недели в постели. Я понятия не имею, что у Альфа на уме».
«Он встал на сторону лордов против меня. Убил сэра Беркхофа, который был моей правой рукой в течение пятнадцати лет. Он убил еще бесчисленное количество людей на Перевале Ворона».
«Ты выступил против Ламмергейра», — ответила Ольва, пожимая плечами. «У моего брата был меч, а у твоих парней — нет».
«Я не хотел выступать против твоего брата. Я хочу только то, что необходимо. Меч. Корабли». Он махнул железной рукой в сторону доков. «Мы захватили корабли, — сказал он, - все до единого. Мы отплываем в Некрад, как только они будут готовы. Настоящий враг находится на севере, как и всегда. Я думал, что Ламмергейр поймет». Идмаер потер пальцем магический камень, закрепленный на тыльной стороне ладони. «Я провел всю ночь в соборе, молясь о заступничестве».
«Заступников больше нет».
«Нет».
«И в любом случае это была эльфийская ложь».
«Так утверждают некоторые».
«О чем ты молился?»
Он долго молчал. Наконец сказал: «Я молился за своих последователей. Им нужно было увидеть, как я молюсь, как разрываю свой плащ и всю ночь лежу перед Граалем. Многие из них все еще верны. Но в основном я молился за себя».
Он лжет, подумала она. Есть еще что-то. На него давит ужасное горе.
«Скажи мне, Ольва Форстер, у тебя когда-нибудь было откровение?»