Торжествующий меч

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Сон настиг Скеррис, когда она стояла на вершине Башни Плача.

Это был не ее сон. Он был вызван заклинанием и проник в ее разум. Но он состоял из ее воспоминаний, и поэтому она позволила ему проскользнуть сквозь ее защиту, выпивая его, как ликер, горький и обжигающий. Возможно, было опрометчиво принимать сон-заклинание, но она была уверена в своей силе. С ней не случилось бы ничего плохого, и было приятно прогуляться по воспоминаниям.

Даже горьким.

В воспоминании она стояла на стенах Некрада. Недавнее воспоминание, едва ли сто лет назад. Она могла видеть это самое место с вершины Башни Плача, и, когда заклинание подействовало, она почувствовала себя раздвоенной, находящейся в двух местах. Скеррис столетней давности оглянулась через плечо и увидела свое будущее «я».

Затем утроилась, а потом и больше. Скеррис была на Башне Плача, на стенах Некрада и бежала по первобытному лесу за стенами — и все это одновременно. Она была в ледяной тюрьме, куда Эрлкинг заковал Смерть, и сражалась со смертными детьми Смерти – их горячая кровь стекала по ее копью! – и восседала на троне как богиня, пробуя эту кровь, и на корабле, рассекающем волны, и просыпалась под звездами, когда мир был молод и свеж, и все, что было перед ней...

Все тысячи лет ее жизни предстали перед ней во сне, и на мгновение ей все стало ясно: это был блестящий драгоценный камень времени, каждая грань которого сверкала, каждое мгновение было таким же ярким и совершенным, как и любое другое. Невозможная красота, превосходящая даже ее воображение!

Она знала, что это всего лишь иллюзия. Это маленькое сон-заклинание, это жалкое маленькое колдовство, оно не могло вернуть прошлое. Это была всего лишь иллюзия.

Более того: издевательство!

(В ярости Скеррис — нынешняя Скеррис, королева Некрада — схватилась за перила балкона. Магия Башни Плача защитила ее от заклинания. Бриллиантовая ясность иллюзии превратилась в бледную тень, которую легко было отогнать усилием воли.

Но она не могла заставить себя полностью отбросить ее. Она позволила ослабленному заклинанию овладеть ею и превратить воспоминания в сон наяву, в котором ей пересказывали ее собственную историю).

Скеррис стояла на стенах Некрада и смотрела на землю. Недостатки мира были для нее как песок в глазах. Куда бы она ни смотрела, она видела оскорбление.

В первые дни Скеррис охотилась в тех лесах и знала радость. Она танцевала на холодном берегу, пока дикие волны разбивались о нее. (Эхо удвоения.)

Теперь в ее сердце была пустота, и все — даже кровь агеарат — было пеплом во рту.

Она не могла точно сказать, что именно изменилось. (Бриллиантовая ясность исчезла.) Прошедшие годы согнули и унизили гордые холмы; деревья, которые она любила молодыми, выросли высокими, состарились, повалились, и из их обломков выросли новые молодые побеги, в десятки раз больше. Но, конечно, это были незначительные изменения, лес — зеленое облако, плывущее по холмам. Лес и холмы, море и небо, город и она сама — все это должно быть вечным, бессмертным, неувядающим.

Так как же могло быть иначе? Как это могло быть несовершенным?

Как могло то, что когда-то приносило радость, больше не приносить ее?

Олорос присоединился к Скеррис на вершине стены. Он тоже был одним из последних настоящих Перворожденных, из первого поколения, которое бродило по пустому миру. Восемь тысяч сто девяносто два из нас на заре, подумала Скеррис, и сколько осталось? Четырнадцать в Некраде вместе с Америт, и все, кроме нее, зависимые от грязной смертной крови! Еще двадцать на юге — если это можно назвать жизнью! Прикованные к дереву, жеманные и безмозглые гамадриады. А те, кто возвращаются... они никогда не возвращаются такими, как были. Что-то теряется в мире призраков. Вернувшиеся тоже ей не нравились. Возрожденные противоречили ее воспоминаниям своими предыдущими воплощениями. Они не понимали, кто они такие.

Мир был не таким, каким должен быть. (Мир не такой, каким должен быть, шептал сон-заклинание.)

Олорос был Перворожденным. Его присутствие было бальзамом. Она могла смотреть на него, на белые стены восстановленного Некрада и представлять, что это снова первый день города. Они так много значили друг для друга на протяжении многих лет – друзья, соперники, любовники, – и хотя Скеррис не сказала бы, что Олорос ей нравится, он был благословенно постоянен.

Олорос не говорил. Ему и не нужно было. Они знали друг друга так хорошо, что малейший жест или мимолетная мимика говорили о многом.

Постороннему наблюдателю они казались мраморными статуями на вершине белой стены.

Хиада вкусила кровь смертных.

Уже? Ей едва исполнилось шестьсот лет после перерождения. Она была ранена?

Нет, ответил Олорос. Игры города больше не доставляют ей удовольствия. Но ей нравится быть богиней для смертных.

Это увлечение смертными погубит ее. Оно погубит всех нас.

Тогда отвернись от внешнего мира, если он так беспокоит тебя, — рассмеялся Олорос. В городе за их спинами не было смертных, за исключением немногих, кому было позволено войти в него в качестве спутников живых богов. Захватчики, оккупировавшие Некрад в течение столетий после побега Смерти, были давно изгнаны, и все следы их смертных рук стерты.

Но и после этого город не был совсем в порядке. Несмотря на то, что они восстановили поваленные статуи, сожгли смертные гнезда из палок и грязи, которые оскверняли вечный мрамор, воссоздали украденные сокровища — все было не так, как раньше. Даже Некрад был не таким в глазах Скеррис.

Мне тоже есть лотос? — сердито ответила она. (Всегда такая сердитая, прошептал сон-заклинание.)

Где бы ты ни находила развлечение, — мягко сказал Олорос. На все найдется время.

Я желаю того, — сказала Скеррис, — чего лишило меня время. Когда это вернется?

(Почему ты мне это показываешь?)

К западным воротам Некрада приблизился незнакомец.

Это было не подношение, посланное, чтобы утолить красный голод богов. Это не был посланник от племен Диких.