Пока цветёт Сакура

Глава 15 Тень клана Такаги

Деревянная кадка появилась в лагере на исходе третьей недели строительства, и её появление стало для Дмитрия едва ли не более радостным событием, чем завершение первой линии частокола. Привезли её на телеге, запряжённой парой волов, в сопровождении того же городского бондаря, что делал ему фурако для дома, — старик, завидев Дмитрия ещё издали, спрыгнул с телеги с неожиданной для его возраста прытью и, кланяясь, принялся объяснять через одного из молодых плотников, немного понимавшего простые слова по-английски, что кадка сделана из того же душистого кипариса-хиноки, что и прежняя, только чуть меньше размером — «чтобы легче было греть воду в полевых условиях, Дзимитори-сан, а то в вашем доме печь встроенная, а здесь придётся обходиться костром». Дмитрий, оглядев подарок — а это был именно подарок, распоряжение самого Сигэнори, переданное через Кадзуо, — не смог сдержать усталой, но искренней улыбки. За две недели непрерывной работы, когда единственным способом смыть с себя пот, глину и въевшуюся в кожу сосновую смолу оставалось холодное, наспех зачерпнутое из горного ручья ведро воды, мысль о том, что теперь можно будет вечером как следует отмокнуть в горячей воде, показалась ему едва ли не большей роскошью, чем самое искусное угощение.

Устроили кадку в стороне от основного лагеря, за невысоким плетёным заслоном, отгораживающим место для мытья от посторонних взглядов, — благо, дерева и бамбука здесь хватало в избытке. Рядом врыли в землю большой чугунный котёл на треноге, в котором грели воду прямо на костре, а после переливали её в кадку деревянными вёдрами, разбавляя холодной из ручья до нужной температуры. Юки, приставленная к нему в помощь, взяла на себя и эту заботу: едва солнце начинало клониться к закату, она разводила под котлом огонь, и к тому времени, когда Дмитрий, шатаясь от усталости, наконец покидал ущелье, вода была уже готова, исходя над кадкой лёгким, душистым паром. Преодолевая в себе стеснение, он уступил её настойчивым просьбам и ко всему прочему она теперь ещё и тёрла его жёсткой мочалкой, смывая ковшиком с него грязь и пот, пока он сидел на низком табурете, смущаясь своей наготы и тем обстоятельством, что его моет красивая, молодая девушка, а он от неловкости момента не знал куда деть руки, прикрывая ими своё причинное место, чем вызывал у неё озорную улыбку. Остальные же работники — землекопы, плотники, кобики, — как и подобало людям их положения, довольствовались куда более скромным омовением: горным ручьём, что бежал вдоль всего ущелья, разбиваясь на мелкие, прозрачные заводи, где после долгого трудового дня собиралась целая толпа полуголых, продрогших от вечерней прохлады мужчин, окатывающих себя ледяной водой с шумными вздохами и смехом, — Дмитрий не раз наблюдал за этой картиной со стороны, испытывая одновременно и жалость к их спартанской доле, и невольную вину за то, что сам он, по прихоти даймё, был избавлен от подобных лишений. Именно в один из таких вечеров, когда Дмитрий, отмывшись, поужинав и переодевшись в чистое кимоно, сидел у входа в свой шатёр, вытянув гудящие от усталости ноги, к нему в сопровождении двух факельщиков подошёл отец Феррейра — не в обычный свой визит, а с явным намерением передать нечто важное, судя по тому, с каким лукавым, чуть смущённым выражением лица он приблизился.

— Дзимитори, — начал он, присаживаясь напротив на низкий чурбак, — у меня к тебе сегодня довольно необычное поручение от самого Сигэнори-сама. Признаться, я долго думал, как бы половчее это тебе передать, потому что в устах священника подобные вещи звучат немного… неловко.

Дмитрий, откинувшись назад и опираясь спиной на кол шатра, приподнял бровь.

— Звучит интригующе, святой отец. Выкладывайте уже, что бы это ни было.

Феррейра откашлялся, поправил чётки в руке, будто ища в этом привычном жесте опору для дальнейших слов, и заговорил, тщательно подбирая английские выражения:

— Даймё спрашивает — через меня, разумеется, — как давно у тебя не было, как это говорят здесь… «скрещивания ног»?

Дмитрий на мгновение замер, не понимая смысла сказанного, и, нахмурившись, переспросил:

— Чего-чего у меня не было?

— Скрещивания ног, — терпеливо повторил Феррейра, и в его светлых глазах мелькнула сдержанная усмешка. — Это местное выражение, Дзимитори. Здесь, в Японии, к телесному здоровью мужчины относятся куда серьёзнее и, я бы сказал, куда откровеннее, чем у нас в Европе. Местные лекари убеждены, что долгое воздержание от близости с женщиной вредит не только настроению мужчины, но и самому его телу — ослабляет кровь, портит сон, лишает силы рук и ясности ума. А ты, как понимает Сигэнори-сама, вот уже который месяц живёшь один, без жены, без всякой женской заботы в этом смысле, да ещё и работаешь на износ, с рассвета до глубокой ночи. Даймё беспокоится, что такое воздержание, наложенное на тяжкий труд, может подорвать твои силы прежде, чем ты завершишь начатое дело.

Дмитрий, услышав наконец разъяснение, не удержался и хрипло, устало рассмеялся — впервые за последние несколько дней.

— Вот оно что, — покачал он головой. — Признаться, я решил было, что речь о каком-то местном воинском искусстве, о котором я не слыхал.

— В некотором роде это тоже искусство, — с невозмутимым видом ответил Феррейра, хотя в уголках его губ пряталась улыбка. — Так вот, продолжая мысль даймё: если ты пожелаешь, ты можешь этим же вечером воспользоваться обществом девушки Юки, той самой, что готовит тебе еду и какая насколько мне известно, даже моет тебя. Даймё уже осведомился на этот счёт — она не замужем, и, по его словам, будет только рада разделить с тобой ложе, без всякого принуждения с чьей-либо стороны. Здесь это не считается зазорным, Дзимитори, ни для неё, ни для тебя, — скорее наоборот, отказ от подобной заботы о собственном мужском здоровье здесь сочли бы странностью, если не сказать неблагодарностью в ответ на щедрость господина.