Страница 107 из 113
Дмитрий, стоя рядом с Хатано и Кэнсиро, держал в руках обнажённый меч, впервые за весь этот долгий день ощутил не страх, но нечто вроде мрачного, холодного удовлетворения человека, увидевшего наконец, как замысел, вынашиваемый месяцами, встречает свою настоящую проверку.
— Пусть подходят ближе, — произнёс он вслух, обращаясь скорее к самому себе, чем к кому-либо из стоящих рядом. — Пусть подходят ближе к «мешку».
Передовые отряды Такаги, воодушевлённые недавним успехом у брода и не подозревавшие о существовании двойной линии обороны, ринулись на штурм частокола с той стремительностью, какую даёт лишь недавно пролитая кровь и жажда её возмездия. Первые же штурмующие, попытавшиеся забросить на заострённые, наклонённые под пятнадцатью градусами брёвна абордажные лестницы, с проклятиями обнаружили то самое свойство конструкции, о котором Дмитрий когда-то рассказывал старшим самураям: гладкая, ошкуренная поверхность брёвен не давала опоры ни ногам, ни крючьям штурмовых лестниц, и люди срывались вниз, в ров, ещё до того, как успевали подняться на середину препятствия.
Но куда страшнее для наступающих оказался сам ров. Замаскированный тонким слоем веток, соломы и присыпанный сверху землёй, он с виду ничем не отличался от обычной, чуть неровной почвы у подножия частокола, — и десятки штурмующих, устремившихся вперёд с копьями наперевес, один за другим проваливались в скрытую западню, где их ждали заострённые колья, вбитые в дно рва под нужным углом. Крики боли, поднявшиеся снизу, смешались с растерянными выкриками задних рядов, ещё не понимавших, что происходит впереди, и на несколько драгоценных минут штурм захлебнулся в собственной сумятице.
— Стрелки, готовсь! — скомандовал Хатано хриплым от усталости, но по-прежнему твёрдым голосом, и те немногие тэппо, что ещё оставались у защитников, ударили по замешкавшимся у рва штурмующим прицельным, губительным огнём.
Однако Такаги Ёсинага, как справедливо предупреждал Огата, не намерен был отступать перед первой же неудачей. Ценой новых потерь его люди, набросав в ров срубленные ветви и связки хвороста, взятые тут же, у подножия склона, сумели частично засыпать самые опасные участки и, перебравшись через частокол в нескольких местах разом, ворвались наконец в тот самый открытый, зажатый между двумя линиями обороны участок дороги, который Дмитрий про себя называл «мешком».
Именно здесь, на узком, простреливаемом сверху пятачке, развернулась самая яростная и самая страшная часть сражения. Штурмующие, оказавшись на открытом пространстве, тут же попали под перекрёстный обстрел лучников и немногих оставшихся стрелков со второй, приподнятой платформы, — и в то же самое мгновение, когда передние ряды Такаги, окончательно потеряв всякое подобие строя, заметались в поисках выхода из этой смертоносной ловушки, из земли позади них, там, где, по всем представлениям штурмующих, находиться никому было не положено, начали появляться воины Огаты, выбиравшиеся из потайного лаза, о котором знали лишь немногие защитники укреплений.
Эффект внезапности превзошёл даже те ожидания, что Дмитрий когда-то высказывал Феррейре. Люди Такаги, и без того ошеломлённые обстрелом сверху, при виде вражеских воинов, буквально возникающих из-под земли у них за спиной, дрогнули так, как не дрогнули даже под пулями у брода, — иные роняли оружие, иные в панике бросались назад, к пробитому в частоколе пролому, ещё не понимая, что путь этот тоже простреливается со второй линии, но ещё большую панику вызвало, когда воины пытаясь укрыться между деревьями растущими на холме, тут же попадали в замаскированные в земле изощрённые ловушки, какие чаще всего не столько убивали, сколько калечили и наносили тяжёлые травмы. Это вызвало ещё большую панику, обезумевшие от страха люди метались наталкиваясь друг на друга, создавай хаос, какой дополнительно подпитывали прячущиеся в подземных ходах воины, продолжая наносить урон. Но противник несмотря на сумятицу и панику, продолжал давить массой. Задние напирали на передних, карабкались по трупам и тем кто не удержался на ногах, на ходу стреляя из мушкетов, кидая в защитников копья и пуская в них стрелы.
Дмитрий, не выдержав более наблюдения со стороны, спрыгнул с боевого хода в тот самый момент, когда несколько штурмующих, прорвавшихся через пролом ближе других, устремились прямо к позиции, где стоял Кэнсиро, уже расстрелявший все стрелы и теперь отбивавшийся коротким мечом от наседавшего противника.
— Кэнсиро! — крикнул Дмитрий и, взмахнул катаной тем самым движением, которому месяцами учил его суровый Мацудайра Гэнъэмон, бросился на помощь.
Первый удар, обрушенный на него противником — коренастым асигару с наспех заточенным копьём, — Дмитрий отбил почти инстинктивно, ощутив в самом движении клинка то же самое чувство, что годами вырабатывалось в его руках плотницким ремеслом: способность угадывать направление силы противника так же, как угадывают направление скола в непрочном сучке. Копьё скользнуло мимо, и в открывшемся на долю секунды промежутке Дмитрий, не позволяя себе колебаться, нанёс ответный удар — не изящный, не отточенный годами тренировок, но достаточно точный и достаточно сильный, чтобы решить исход этой короткой, страшной схватки. Острие меча вошло точно тому в грудь с каким-то хлюпающим звуком.
Дмитрий не позволил себе задуматься в тот момент о том, что произошло, — годы плотницкой работы приучили его руки действовать быстрее мысли там, где промедление стоило дороже ошибки, — но много позже, уже за пределами боя, Дмитрий ещё не раз возвращался мыслью к этому мгновению, пытаясь понять, что означает для человека, всю жизнь строившего, а не разрушавшего, тот факт, что это его далеко теперь не первое уже настоящее убийство, далось ему легче, чем он мог себе представить.
— Дзимитори-сан! — выдохнул Кэнсиро, привалившись на мгновение к столбу частокола и переводя дыхание. — Я думал, ты плотник, а не самурай!
— Сегодня, кажется, приходится быть и тем и другим, — ответил Дмитрий, помогая юноше подняться, и оба, не мешкая, вернулись в строй защитников, ещё удерживавших края «мешка» под непрекращающимся обстрелом со второй линии.