Страница 61 из 368
Как-то душными летними сумерками сидела она со свитой около дома, как говорят, привечая ветер и забавляясь с луной. Вдруг послышалась песня О Лоя. Переливы его голоса были так чарующи и прекрасны, словно он повторял напевы богов. Принцессе казалось, что душа ее истаивает в песне О Лоя. Чувства ее и мысли пришли в смятение, сердце замлело в истоме.
Вот так очутился О Лой в доме принцессы, ибо, желая видеть его подле себя постоянно и слышать вблизи его голос, она сделала его доверенным своим слугой. Все чаще, чтобы рассеять снедавшую ее тоску, заставляла она О Лоя распевать нгэмы. А он, пользуясь всяким удобным случаем, становился пред ней на колени, спешил на каждый ее зов и старался не отдаляться от нее даже на волосок, поднимая, когда надобно, или же опуская взор. Днем он с величайшим усердием прислуживал ей, а вечерами стоял подле нее со светильником. Принцесса была весьма довольна новым слугой. Когда те она приказывала О Лою петь, то голос его наполнял весь дом и разносился по ближним и дальним пределам: В одной из песен он шутил с ветром:
Откуда, ветер, ты летишь?
В забытые века
Ты из пещеры вылетал —
из темного мешка.
В цветущем ты играл саду,
качался на луче:
Ты, как никто, умеешь гнать
ладьи и облака.
Влетишь в окно — и нам легко,
как древле — Хуан-ди
{164}
.
Нас, как Сян-вана посетишь
{165}
—
душа поет в груди.
Развей же девичью печаль,
веселье разбуди.
В другой — заигрывал с луной:
Луна, о яшмовый поднос!
Как ты изменчива, луна.
Глядишь на запад, на восток,
То ты ущербна, то — полна.
Берешь у солнца яркий свет.
Плывешь в небесной вышине,
прекрасна и нежна.
Тебе, земле и небесам
навечно жизнь дана.
Неужто можешь ты остыть,
о светлая луна?
Голос его разливался, наполняя все и вся; он поддерживал диких гусей в небесах и пронзал рыб в океане, будто нанизывая их на бечеву.
Тем временем сердечное увлечение принцессы выросло в сильнейшую страсть, так что месяца три или четыре спустя она вконец извелась тайным любовным недугом. Служанки и слуги сбивались с ног, угождая ее прихотям, и засыпали как мертвые, едва наступал вечер. Однажды среди ночи позвала их принцесса, но они не услышали зова; один Ха О Лой явился в ее покои. И тут принцесса, не совладав со своими чувствами, сказала:
— Вот что сделал со мной твой голос. Источила меня любовная хворь. Теперь мне и жизнь не в жизнь без тебя. Едва ты запел в моем саду, ветер примчался и замер, облака опустились пониже, только чтобы послушать твою песню. Ежели сама природа полюбила тебя, то как же быть мне, смертной? Что мне до твоего рода: высокий он или низкий, все равно, пусть соединятся цитра и гусли, пусть будет сломлена потаенная орхидея! И не надобно мне иного целителя моей болезни, кроме тебя.
О Лой стал было отказываться, но принцесса воскликнула в нетерпении:
— О! До чего же ты неразумен! Да и что может быть прекрасней сочетания неземного голоса и несравненной красоты? Так не заставляй Нас попусту тратить слова и упрямством своим не отнимай надежду на исцеление!
Наконец О Лой согласился, и в тот же миг они кинулись друг другу в объятия. Позабыли обо всем на свете, отринули все тревоги и все сожаленья.
Болезнь принцессы вскоре пошла на убыль, но любовь ее к О Лою становилась день ото дня все неистовей, точно подгоняемая бичом. Ничего ей не было жаль для возлюбленного, и она решила отдать ему все свои земли.
— У меня ведь никогда не было крыши над головой, — сказал О Лой госпоже. — Ныне я встретил вас, прекрасную, словно фея, и нет теперь человека счастливей меня. Для чего недостойному рабу поля и усадьбы, для чего жемчуга, каменья и золото? Подарите мне, если можно, шапку, в которой вы являетесь ко двору. Она будет мне и памятью и утешеньем до самого смертного часа?
Эту шапку, украшенную золотом и яшмой, в знак великой своей милости подарил принцессе покойный государь. И вот госпожа без сожаления отдает ее своему возлюбленному!
О Лой же, заполучив драгоценную шапку, вернулся потихоньку в столицу, надел ее и пришел во дворец. Король обрадовался и тотчас послал за принцессой. О Лою он приказал стать поблизости.
— Знаешь ты этого человека? — спросил государь у принцессы.
И принцесса ощутила великий стыд и раскаянье.
С тех пор О Лой прослыл искуснейшим певцом во всем королевстве. Сам он сложил об этом случае такие стихи на просторечье
{166}
:
Хитро обличье изменив, прикинулся слугой
И все удачно совершил искуснейший
О Лой.
Девицы из знатных семейств распевали язвительную песню об О Лое.
Болтун с лицом черней золы,
всегда несущий вздор,
Приличных недостоин слов,
хула ему, позор!
К высокородной он проник
бесчестно, словно вор.
Что ж! Пусть они поносили О Лоя за его обличье, зато не было среди них ни одной, которая не прельстилась бы его голосом и не домогалась бы его любви. А он привораживал их своим пением, прелюбодействовал с ними, и все сходило ему с рук. Даже когда бесчестил он дочерей вельмож и сановников, последние, помня о назначенной королем вире, не смели на него посягнуть.
Наконец он сошелся с дочерью самого Минь Уи — сиятельного и могущественного князя. Князь схватил О Лоя, однако торопиться с казнью не стал. Наутро он явился к государю, преклонил перед ним колена и сказал:
— Этой ночью О Лой проник в дом к слуге Величества. В темноте мудрено узнать человека, и я убил его, не ведая, кто он. Прошу Величество назначить, сколько связок монет я должен положить в казну.
Король, полагая, что О Лой уже мертв, отвечал:
— Полно, здесь ведь не было умысла.
Государь не учинил Минь Уи ни суда, ни допроса, ибо князь приходился роднею его супруге.
Тогда Минь Уи, воротившись домой, схватил тяжелую палку и стал избивать О Лоя, желая забить его насмерть, но тот никак не умирал. Тогда князь взял вытесанный из бревна пест и принялся молотить им пленника.
Прежде чем испустить дух, О Лой произнес на просторечье такие стихи:
И жизнь и смерть — в руках судьбы,
но как судьбу прозреть?
Учись же доблести мужской
и не склоняйся впредь.
Я, как усладу, боль приму.
За песнь и красоту
Готов страдать и умереть.
Затем он сказал:
— Давным-давно Люй Дун-бинь предостерег меня: «Обретая приятный голос и красоту, человек столько же в ином и утрачивает». Ныне постиг я истину этих слов…