Страница 34 из 118
— Ленты, бантики! Гребешки! Помада! Зеркала! Кольца!
Все что-то покупали, почти все что-то продавали, торговались, клялись и гулко били по рукам.
Димка с Колькой оглянуться не успели, как спустили все свои капиталы. И купили-то ерунду: по горсти леденцов, по сладкой пампушке, папиросы «Дядя Костя» — десять штук за шесть копеек, коробок спичек и дюжину кузнечных гвоздей для самострела.
На высоком помосте в ситцевом ряду сидел, поджав ноги калачиком, грузный, в меховой лисьей шапке татарин. Перед ним стояла пара чая. Он отхлебывал чай с блюдца и ловко кидал в рот то кусочек сахара, то маленькую дольку баранки. А к прилавку нажимали девки и бабы. И когда одна из них приказывала отрезать от штуки, татарин бросал по-своему два-три слова мальчонке, а тот шустро и сильно натягивал ситец на аршин.
А ярмарка гудела, горланила и властно тащила Димку и Кольку в свой водоворот.
С пустым карманом еще горше было глядеть на грецкие орехи, переводные картинки, на сладкие заморские рожки и особенно на сморщенный и липкий инжир, который выставил перед их носом Олимпий Саввич на деревянном лотке.
И запел у Димки с Колькой в сердце льстивую песню старый, верный Кудеяр:
«Денег на ярмарке — хоть лопатой греби! А вы ходите да облизываетесь! Будто не знаете, как их взять!»
Слушать льстивую песню было не плохо, да с какого боку зайти?
Подвернулся случай.
После обеда окликнул Димку с Колькой дед Семен:
— Вы того… Постойте тут, ребята! А я в шинок сбегаю. Что-то в горле першит: по погоде, а может, и нужда приспичила. Я мигом!
Димка с Колькой понуро стояли в яблочном ряду и нехотя отвечали покупателям, что скоро вернется дед Семен.
На дерюге завозился Лукьян, а в кармане у него что-то звякнуло: негромко, маняще. Колька протянул руку к карману и вместе с зелеными и желтыми крошками самосада выволок на ладони пять медяков.
Димка виновато опустил глаза и заметил под холстинкой, где лежали отборные яблоки деда Семена, какую-то мелочь. Отвернулся, вздохнул. А потом решился и, словно ненароком, смахнул эту мелочь в кулак. И стало на душе гадко, точно плюнули ему в глаза. Но стало и дерзко, потому что Кудеяр, давясь смехом, шептал в ухо:
«Да не узнает дед Семен! Не узнает дед Семен!»
Он и не узнал, когда явился к своему торговому месту — навеселе, с заметным блеском в живых серых глазах и с хлебными крошками в седой бороде.
Димка с Колькой купили картуз грецких орехов, кулек инжира, леденцов в красивой жестяной коробке и побежали к своей заветной липе над Лазинкой славить доброго разбойника Кудеяра.
Погрызли орехов, набили ими карманы, спрятали коробку с леденцами и распечатали пачку папирос, на которой улыбался толстый и бритый артист Константин Варламов.
Колька затянулся, и пошла у него голова кругом: едва в овраг не упал, хорошо, что успел ухватиться за ветку. Попробовал Димка и не заметил, как крошка горячего пепла с табаком упала на новую ластиковую рубаху и сделала на ней круглую маленькую дырку над пояском.
По дороге домой открыто щелкали орехи и сговорились пойти к тайнику завтра, после школы.
Отец еще не вернулся с охоты. Мать кормила Сережку овсяной кашей, навесив ему на грудь резиновую слюнявку. Он перемазался и грязным пальцем указал на Димку, когда увидел его на пороге:
— Н-на!
Дед пил чай и пригласил внука к столу.
— Батюшки! — взмахнула руками мать. — Да где ж ты рубашку прожег?
С этого и началось.
— Курил? — Дед Семен уставился на круглую дырочку с оранжевыми краями.
Димка молчал, но это было еще хуже.
— Дыхни, поганец!
Пришлось дыхнуть деду в бороду.
Дед вскочил, выбежал на улицу и скоро вернулся с начатой пачкой папирос, с леденцовой коробкой и грецкими орехами.
— Нашел. Следы до самой липы довели. У них тайник там!.. Ты ему давала деньги, Анна?
— Пятачок.
— Ну, на эти деньги не разгуляешься!
— Дед Лукьян дал по гривеннику за лыко, — без всякой надежды сказал Димка.
— Да у вас припасу почти на целковый! Воровал? То-то я гляжу, вроде пропала у меня мелочь под холстинкой!
— Взял немного.
— Ну, парень, коли уж ты от барина на своих перекинулся и всякую совесть потерял, вышибу я из твоей башки разбойника Кудеяра! Выдь-ка, Анна, с мальцом в горницу: у нас сейчас мужской разговор состоится!
Крестясь и вздыхая, мать подхватила на руки Сережку и вышла.
— Ну-ка, ложись на коник, раб божий Димитрий! — Дед Семен плюнул на руки и снял с деревянного колка у входной двери тонкий сыромятный ремешок.
— Дедушка! — Со страхом и с мольбой в глазах Димка глянул на деда.
— Знаю, что дедушка! Оттого и выволочку даю. Ложись да заголи зад, поганец! По голому-то месту скорей до мозгов дойдет!
Димка покорно расстегнул пуговицу и лег голым животом на твердый холодный коник. И сыромятный ремешок, будто отдирая кожу, раз за разом прилип к голому заду.
Хотелось реветь, успокоить себя криком, но сдержался: было и стыдно и страшно, и все перепуталось в голове. Однако и молчать не мог. И, упершись подбородком в согнутые руки, он мычал протяжно и тоскливо, как корова на ярмарке.
— И мычать не след, получил за дело! — уже с болью в голосе сказал дед Семен и повесил ремешок на место. — Я бы тебе и еще прибавил, да не могу: самого себя виню за недогляд! Мать с Сережкой день-деньской мается: пеленки, каша. Глаз с него не сводит: долго ли мальцу до беды. Отец — то в школе, то на охоте. А тут еще дядя Иван — вот смутьян, прости господи! — что-то про войну болтает: не зря, говорит, господин Пуанкаре золотишко царю дал, купил нашего государя! Ну, отец и задумывается. Я кажин день копейку топором рублю, фуганком строгаю. Вот и получилась безотцовщина!.. Эх-хо-хо!.. Ну, иди на печь, бедолага. Отойди душой. Не со зла ведь, а для науки я тебя отделал! И пора, Димушка, за ум браться. Не дурак. Во второй класс ходишь!
Дед Семен перекрестился и сел допивать чай.
— Анна! — крикнул он. — Подкинь угольков, самовар остыл.
И когда мать вошла, сказал с хитрецой:
— А мы с Димкой твердо поговорили. Он все понял: Шумилин, мужчина! И теперь отдыхает от своих забав на печке. Вот так!
Димка зла против деда не затаил: правильный человек дед Семен, только не в меру строгий. Да и Сережка напросился к нему — ласковый, веселый, сдобный, пропахший молоком и овсянкой. И пошла на печке возня.