Страница 31 из 118
Витька подглядел в оконце: барин принес бутылку водки, и ее уже начали. Вадя сидел в красном углу — рыжий, с бородкой, как у царя. Рядом — и еще рыжей барина — примостился возле угла садовник с козлиной рожей, которая казалась непомерно длинной из-за жидкой бородки, чуть раздвоенной на конце, как рыбий хвост.
Старики примостились с другого узкого края стола, и на их лицах застыла какая-то виноватая улыбка, будто никогда они не умели хмуриться. Аниска поставила самовар возле отца и пристально поглядела на барина. Тот скосил глаза на садовника. И девка прошлась по хате, как в хороводе, — повела и дернула крутыми плечами. Садовник уставился на нее и все глядел, глядел не моргая.
Барин налил всем по стопке и подмигнул старикам.
— У вас товар, у нас купец! Ходим, ходим, не пора ли и по рукам бить?!
Витька отскочил от оконца и зашептал:
— Сватает барин за садовника. Айда, разбойники! Самое время!
Разбежались по домам за мешками и скоро сошлись в лопухах, возле церкви. Филька припас ржавый обломок косаря. И подкоп начался!
Колотилось у Димки сердце и отдавало стуком в висках, когда он залез на яблоню следом за Витькой, уперся ногой в ствол и дернул ветку на себя. В ночной тишине словно буря прошла, и крупным градом затарахтели по сухой земле зрелые яблоки. Трясанул Витька на вершине: гулом наполнилась земля!
Сила и Филька кинулись собирать, на спину им сыпались яблоки: ударялись гулко и звонко прыгали к ногам.
Веселая пошла работа! А вышло не ладно!
В этот ночной час тащился вдоль ограды дед Лукьян с колотушкой: выгадывал свой пятак от барина. Шел тихо: не хотелось ему нарушать тишину, когда люди добрые только ткнулись головой в подушку, а парни с девками еще шушукались у плетня.
Нехотя переставлял ноги дед Лукьян и думал вслух:
— Надо-ть лыко замачивать липовое. Ярманка начнется, снесу-ка я лаптей — дюжины две. По двугривенному возьму — и то, почитай, пять целковых! А это деньги! Антон воротится из пастухов, а у меня: пшена пуд припасен — шестьдесят копеек, гречки пуд — рублишко уйдет, сахару фунтов семь — опять же целковый, махорки десять пачек — три гривенника. А еще что?
Дед Лукьян стал пересчитывать будущие расходы, сбился, вспомнил про керосин и про спички, про бутылку водки. Махнул рукой с досады и решил скрутить цигарку.
Тут-то он и услыхал, как подшумели жулики в барском саду, и по старой солдатской привычке зычно подал голое на все село:
— Караул!
Ребята попались в ловушку и заметались по просторному саду, натыкались впотьмах на ветки, ломая кусты.
Димка птицей долетел до барской лодки, вдруг вспомнил про старый подкоп возле нее, свистнул Кольке. Вырвались они на волю, добежали до кладбища, совсем забыли, что надо бояться мертвецов в этот поздний час, и пролежали в канаве, пока не пропели первые петухи.
Баринова пегая сука прижала Витьку в смородине, а Силу с Филькой нашла под сараем. Трех разбойников отвели за решетку в старый курятник, где до утра грызли их блохи.
А утром картавый Вадя распорядился:
— Надеть на этих жуликов ошейник из кагтофельной ботвы и пговести с бубном по площади. И пусть нагот поглядит на вогишек, когда пойдет от заутгени.
Как только начали бить в колокола, Витьку, Силу и Фильку вывели с барского двора: мешки под мышкой, на шее — по большому венку из ботвы.
Генеральшин кучер — Борис Антоныч — в красной рубахе, на которую до пояса падала могучая черная борода, и в плисовых шароварах — шел впереди и неумело лупил в бубен. Вся барская челядь — с малышами — сгрудилась полукольцом. От церкви бежали парни, девки, наперегонки мчались ребятишки: им почудилось, что в село приехал цыган с медведем. И чей-то мальчишка, из соседней деревни, уже кричал загадку про медведя:
— «Заинька, милый, где был? — «У Тули». — «Что видел?» — «Алхирея». — «В чем он?» — «В черной шубе и кольцо у губи!»
На крыльце флигеля стоял барин со своей Варькой, с девчонками, курил и смеялся.
А толпа, что сбилась смотреть на позорное шествие, молчала. И никто не кидал в воришек комья земли, никто не порывался щипнуть или поддеть их пинком.
Димка с Колькой сразу поняли, на чьей стороне правда. Им страшно захотелось действовать, но идти к толпе они побоялись. И тогда зародилась озорная мысль: запустить чем-нибудь в барина, который так нахально ржал на крыльце.
— Камнем не докинешь! — с сожалением сказал Колька.
— Картошка! — Димка хлопнул себя ладонью по лбу.
Они залезли на крышу, насадили по картошке на тонкий конец хлыста, запустили снаряд сплеча и спрятались за трубу.
Зазвенело разбитое стекло справа от барина. Господа кинулись в комнаты. Борис Антоныч перестал бить в бубен. В толпе раздался резкий свист.
Из церкви показались деды — Лукьян и Семен. Они на скорую руку поклонились старым церковным воротам и подошли к толпе.
— Твоя забота, Лукьян? — круто спросил дед Семен, когда увидел пунцовых от стыда ребят. — Таких-то воров ты выследил? А еще хвастался!
— Дык трясли, Семен Васильевич, ночью. Хоть и у барина в саду, а не положено.
— У барина, у барина! — передразнил дед Семен. — Сам-то не озорничал? Такой был ворюга отпетый, избави боже!
В толпе засмеялись.
— Как теперь ребят выручить: ведь наши, деревенские. И самая последняя гольтяпа! — вздохнул дед Семен.
К дедам придвинулся Гриша — балалаечник, певец и самый свежий кавалер на селе.
— Дал ты промашку, дядя Лукьян! Вишь, что получилось! А по правде сказать, кабы-ть у мужика украли, вот бы этот ошейник и кстати: позор! А у барина?.. Не может барин деревенским обычаем пользоваться! И не позор это, а вовсе глупая забава. Только к чему она? Семен Васильевич правильно сказал: кончать надо! А как ребят домой увести? Рыжему сейчас кто-то стекло высадил, того и гляди прибежит он сюда зло чинить.
— Надо-ть благочинного кликнуть. Он этот артикул мигом прикроет, — сказал дед Лукьян и засеменил к церковной ограде.
Благочинный — без шляпы, в светло-сером подряснике — широким шагом подошел к толпе и сказал властно:
— Кто это в час моления задумал беса тешить?
— Не сами, батюшка, не сами! Вадим Николаич распорядился, — Борис Антоныч припал бородой к пухлой руке отца Алексея.