Исцели мою душу

— Да. Но ты всё равно их помнишь, правда?

— Правда.

— Вот что делает нас живыми, — сказал он тихо. — Роботы не помнят. Они просто выполняют протокол. А мы помним. Поэтому мы лучше.

После этого разговора что-то изменилось. Они стали ближе. Айзек начал расспрашивать её о работе, о пациентах, о Мине, об Орлове. Кира ловила себя на том, что ждёт вечера не для сеанса, а просто чтобы поговорить с ним. Чтобы увидеть, как он улыбается — пока ещё редко, одними уголками губ. Чтобы услышать его голос — уже не хриплый, а глубокий, с лёгкой командирской ноткой.

Однажды она застала его стоящим у окна без опоры. Он обернулся на звук открывшейся двери, и она увидела, что он уже не качается. Стоит твёрдо.

— Я же говорил, — сказал он.

— У тебя упрямство военного, — ответила она.

— Я не могу подвести своего врача.

Их взгляды встретились, и Кира снова почувствовала тот самый жар — в груди, в кончиках пальцев, в глубине магического ядра. Резонанс, который она сдерживала все эти дни, напомнил о себе.

— Завтра проведём сеанс, — сказала она, отводя глаза. — Полный. Ты достаточно окреп.

— Почему не сегодня?

— Потому что я хочу убедиться, что ты действительно готов. Физически и... — она замялась.

— И?

— И морально, — закончила она. — Полный резонанс — это не просто лечение. Ты знаешь.

— Знаю, — ответил он. — Я ждал этого.

Вечером того же дня, когда Мина ушла на ночной обход, а роботы-уборщики закончили цикл, Айзек заговорил снова. Теперь он мог говорить подолгу, не уставая, и его голос звучал почти так же, как до аварии.

— Ты спрашивала, почему я сдался, — сказал он. — Я не ответил тогда. Сейчас отвечу.

Кира, сидевшая на подоконнике, обернулась.

— Дело не в аварии и не в выгорании, — продолжил он. — Точнее, не только в них. Дело в одиночестве. Десять лет я жил только работой. Ни семьи, ни друзей, никого, кто ждал бы меня дома. Сначала это был выбор. Потом привычка. Потом — приговор.

— У тебя была мать, — напомнила она.

— Мать умерла три года назад. Я не был на похоронах — в это время оперировал. Мне сообщили после. Я закончил операцию, вышел из палатки и меня стошнило. Вот и все похороны.

Кира молчала.

— Я не виню никого, — сказал он. — Командование, которое не отпустило. Себя, который не настоял. Это просто случилось. Я стал механизмом. Целителем, который не чувствует. А когда перестаёшь чувствовать, перестаёшь жить.

Он посмотрел на неё — и в его глазах больше не было мути.

— Ты вернула мне это, — сказал он. — Чувства. Своим голосом. Словами. Магией. Я не знаю, как благодарить.

— Не надо благодарить, — ответила она. — Просто поправляйся.

— Я не об этом, — сказал он. — О том, что когда ты коснулась меня магией, я почувствовал тебя. Не как врача. Как женщину. Одинокую, уставшую, но живую. Такую же, как я.

Кира замерла. Сердце забилось чаще — и вместе с ним магическое ядро запульсировало в такт.

— Я тоже почувствовала тебя, — призналась она. — С самого первого раза. Это напугало меня.

— А сейчас?

— Сейчас — нет.

Они долго смотрели друг на друга. Потом Айзек медленно, осторожно поднялся с кресла-каталки, сделал шаг к подоконнику и протянул ей руку. Не как пациент. Как мужчина, приглашающий на танец.

— Завтра полный резонанс, — сказал он. — Сегодня просто... давай просто побудем так.

Она вложила пальцы в его ладонь. Его рука была тёплой, почти горячей, и уже не дрожала.

— Просто побудем, — повторила она.

Двое целителей стояли у окна, держась за руки, и магия, которая текла между ними, не нуждалась ни в словах, ни в ритуалах. Она просто была — такая же живая, как они сами.