Страница 77 из 90
Глава 43. Оттепель
Ксаэна везут в Аргалл на носилках.
Дорога занимает двое суток, и все двое суток я еду рядом с повозкой и не сплю. Лекарь — королевский, из свиты Ольгерда — меняет ему повязки на каждой остановке и на третий раз говорит мне, не поднимая головы:
— Госпожа, идите поспите. Вы мне мешаете.
— Чем я вам мешаю?
— Вы стоите у меня над душой и следите за моими руками. — Он затягивает узел. — Как будто я собираюсь его зарезать.
— Извините.
Я не ухожу.
Он вздыхает и больше ничего не говорит. К вечеру второго дня он всё-таки роняет, будто между делом:
— Тот, кто прижёг ему рану, сделал это грамотно. Грубо, но грамотно. Если бы не прижгли, он бы не доехал и до ворот.
Я молчу.
— Кто это был? — спрашивает лекарь.
— Никто, — говорю я. — Он сам.
* * *
В Аргалле его укладывают в его собственной спальне, и Марта устраивает во дворе такой разнос, что гвардейцы разбегаются. Она заходит в комнату, смотрит на герцога, потом на меня.
— Идите мыться, — говорит она.
— Марта…
— Госпожа. — Она берёт меня за плечи и разворачивает к двери. — На вас чужая кровь, копоть и известь. Вы двое суток не ели. Если вы сейчас упадёте, мне придётся выхаживать вас обоих, а у меня рук не хватит.
Я иду мыться.
В горячей воде я сижу, наверное, час. Я оттираю с рук известь — она въелась под ногти и в складки на костяшках, — и вода в лохани становится сначала серой, потом бурой.
Плечо болит. Скула разбита. Нога, оказывается, не сломана, а просто вывихнута в колене, и лекарь вправил её мне на второй день, пока я держалась за оглоблю и считала до ста.
Я смотрю на своё отражение в воде. Стриженая, худая, с заплывшим глазом.
Двадцать три года.
Я закрываю глаза и наконец, впервые с той ночи, позволяю себе просто сидеть и ничего не делать.
* * *
Ксаэн приходит в себя на четвёртый день. Я сижу у его постели с книгой, которую не читаю, и слышу, как меняется его дыхание.
Открываю глаза.
Он смотрит на меня.
— Привет, — говорю я.
Он молчит.
Он долго, очень долго меня разглядывает — лицо, разбитую скулу, руки, — и наконец говорит:
— Ты здесь.
— Я здесь.
— Я думал, мне это снится.
Голос у него садится на середине слова.
Я откладываю книгу.
— Не снится, — говорю я. — Пейте.
Я подношу к его губам чашку. Он пьёт — жадно, неловко, проливая на подбородок, — и я вытираю ему лицо тряпкой.
Он не отстраняется.
Ледяной герцог, гроза Совета, дракон, от взгляда которого стража валится на колени, лежит и позволяет мне вытирать ему подбородок.
— Мне сказали, — хрипит он, — что рану прижгли.
— Прижгли.
— Кто?
Я молчу.
Он смотрит на мои руки. На левую ладонь, где через всю кожу идёт длинный багровый след — я взялась за раскалённый прут без тряпки и заметила это только через сутки.
Он берёт мою руку.
Он подносит её к губам и прижимается ими к ожогу — там, где кожа стянута и блестит.
И держит.
— Ксаэн, — говорю я.
Он не отпускает.
* * *
Он поправляется медленно. Первую неделю он не встаёт вовсе. На вторую садится. На третью начинает ходить по комнате, держась за стену и ругаясь сквозь зубы.
Марта носит ему бульон и распекает его, как мальчишку. Ниса приносит книги — она за эти месяцы выучилась читать, и Марта говорит, что она проглатывает всё, до чего дотягивается.
Курт приходит хвастаться.
Ему прострелили плечо в даргенском дворе — не то стража, не то свои, — и теперь он ходит с рукой на перевязи и с таким видом, будто это боевая награда.
— Госпожа, — говорит он мне. — Я тогда, значит, лежал в снегу и думал: всё, конец. А потом гляжу — вы через двор ковыляете к этим лесам.
Он вздыхает.
— И я подумал: ну куда она, дура, лезет.
— Спасибо, Курт.
— Не за что, госпожа.
* * *
Ночью я прихожу к Ксаэну сама. Он не спит. Он сидит в кровати, при свече, и смотрит в окно. Я закрываю за собой дверь.
— Виенна.
— Молчите, — говорю я и сажусь на край кровати.
Мы молчим.
За окном идёт снег. Метка на моей ключице тлеет ровным золотом — она отогрелась в первую же ночь, как только я легла в соседней комнате.
— Я не сказал тебе спасибо, — говорит он.
— И не говорите. Марта запретила.
Он усмехается.
А потом медленно, здоровой рукой, притягивает меня к себе. Мы лежим в темноте, и я слушаю, как бьётся его сердце, и мне впервые за полгода не надо ничего считать.
— Виенна, — говорит он в мои волосы.
— Мм.
— Я всё думаю про своего отца.
Я поднимаю голову.
— Он платил, — говорит Ксаэн. — Он платил за неё три года, и он знал, что там делают. И я не могу перестать думать о том, что во мне его кровь.
Он смотрит в потолок.
— Я боюсь оказаться таким же, Виенна.
Я приподнимаюсь на локте.
— Ксаэн.
— Что?
— Мой отец меня продал, — говорю я. — За долги, которых сам наделал. Он выбрал между двумя дочерьми и выбрал ту, что покрепче. Я знаю, каково это.
Он молчит.
— И знаете, что я поняла? — говорю я. — Что мы не они. Мы просто дети людей, которые оказались слабее, чем должны были.
Я кладу голову ему на плечо.
— Ваш отец платил, потому что боялся, — говорю я. — Мой отец продал меня, потому что боялся. Это не кровь, Ксаэн. Это трусость.
— А если она передаётся?
— Не передаётся. — Я закрываю глаза. — Вы встали перед Советом и сами вытащили его счета. Он бы так не смог. И мой бы не смог.
Он гладит меня по остриженным волосам.
— Они отрастут, — говорит он.
— Отрастут.
— Мне так даже нравится.
— Врёте.
— Вру, — соглашается он.
Я смеюсь — и не могу остановиться, и смеюсь, уткнувшись ему в плечо, и в какой-то момент понимаю, что это уже не смех. Он прижимает меня к себе и молчит.
Он ничего не говорит.
Он просто держит, здоровой рукой, крепко, и не отпускает — очень долго, пока меня не перестаёт трясти.
* * *
Ольгерд приезжает через месяц. Он входит в кабинет, кланяется и первым делом смотрит на Ксаэна — придирчиво, как смотрит лекарь.
— Живой, — констатирует он.
— Живой, — соглашается Ксаэн. — Садитесь, мэтр.
Ольгерд садится и достаёт книжицу.
— Слушание у Его Величества назначено на первый день месяца ростепели, — говорит он. — Через двенадцать дней.
— Кто вызван?