Страница 75 из 90
Глава 42. Расплата
Курт.
Он валится на Вэйрана сбоку, всем весом, и они катятся по мостовой в снег.
Курт хромает. У Курта не срослась нога и не зажил бок. Курт — простой сотник третьей сотни, которого месяц назад свои же ткнули под рёбра и бросили в лесу.
Он вцепляется дракону в запястье обеими руками и орёт мне:
— Госпожа! Бегите!
Вэйран стряхивает его, как собаку. Он бьёт коленом, потом локтем, и Курт отлетает в снег, но нож остаётся у него в руках: он вырвал его и не отпустил. Он отползает и швыряет нож в мою сторону.
Нож падает в двух шагах от меня.
Я поднимаю его.
Вэйран стоит и смотрит на меня. Он безоружен. У него одна рука. Он избит, обожжён и придавлен камнями дважды за ночь.
Он всё ещё дракон.
Он может обернуться прямо сейчас, и от нас с Куртом останется пепел, и никакой нож этому не помешает.
Мы оба это знаем.
— Ну, — говорит он. — Давай.
Я держу нож обеими руками. Пальцы у меня в крови — своей, его, Ксаэна, — и рукоять скользит.
— Давай, Виенна, — говорит Вэйран. — Ты же для этого его подняла.
Он делает шаг ко мне.
— Один удар. Сюда. — Он касается пальцами своей груди. — Я даже не буду обращаться. Обещаю.
Я не двигаюсь.
— Ну?!
Он кричит это, и я вздрагиваю.
И вдруг понимаю.
Он не может обернуться.
Не «не хочет». Не может.
У него сломано крыло, вывернуто плечо, он трижды за ночь брал драконью форму, и он выжат досуха — я видела, как он выползал из-под камней на четвереньках, потому что не мог встать.
Он безоружен и он бессилен. И он стоит передо мной и требует, чтобы я его убила.
— Нет, — говорю я.
Он замирает.
— Что?
— Нет, — повторяю я. — Я вас не убью.
Я опускаю нож.
— Вы этого хотите, — говорю я. — Я вижу, что хотите. Умереть от моей руки — это ведь тоже победа, да? Последняя. Я всю жизнь буду помнить, как втыкала в вас нож, а вы будете в этом воспоминании навсегда.
Голос у меня садится.
— Не выйдет. Я не подарю вам себя. Даже так.
Он смотрит на меня.
И начинает смеяться — тихо, потом громче, и смех переходит в кашель.
— Господи, — выдавливает он. — Господи, Виенна.
Он опускается на колени в снег.
— Ты вообще понимаешь, что ты со мной сделала? — говорит он, глядя вверх. — Я мог бы прожить триста лет. Я бы про тебя забыл через десять.
Он поднимает на меня глаза.
— А теперь я умру от того, что меня не убили.
Ворота Даргена распахиваются. Во двор въезжают всадники.
Синие плащи с королевским гербом. Их не два десятка — их полторы сотни, они текут в ворота, разворачиваются, оцепляют двор, и во главе, на сером коне, едет человек в сером плаще с чернильницей на поясе.
Мэтр Ольгерд.
Он спешивается прямо в снег, оглядывает двор — развалины часовни, рухнувшую конюшню, поваленные леса, кровь на снегу — и достаёт из сумки книжицу.
— Записываю, — говорит он.
Он подходит ко мне.
Смотрит на нож у меня в руке. На Вэйрана, стоящего на коленях. На Ксаэна у стены.
— Вы живы, — говорит он мне.
— Кажется.
— Герцог?
— Ему нужен лекарь. Немедленно.
Ольгерд поворачивает голову и коротко отдаёт распоряжение. От отряда отделяются трое и бегут к Ксаэну. Потом он снова смотрит на меня.
— Девица Ливен, — говорит он. — Я обязан спросить. Что здесь произошло?
Я нагибаюсь.
Расписки лежат в снегу — там, где я их бросила. Семь листов. Промокшие, в крови, в каменной пыли. Я поднимаю их и протягиваю ему.
— Долговые расписки моего отца, — говорю я. — Все выкуплены домом Дарген за год до сговора. Он скупил их, разорив его подрядами, а потом предложил списать долг в обмен на дочь.
Ольгерд берёт бумаги.
— А когда отец отказался, — говорю я, — он показал ему рисунок моей младшей сестры и напомнил, что обители берут девиц с двенадцати лет.
Ольгерд молчит.
— Сговор ничтожен, — говорю я. — Я никогда не была его невестой. А значит, весь приговор о краже стоит на пустом месте.
Ольгерд просматривает листы. Он делает это медленно, лист за листом, и лицо у него не меняется. А потом он поднимает голову и смотрит на Вэйрана.
— Лорд Вэйран из Даргена, — говорит он. — Именем Короны вы задержаны.
Он загибает пальцы.
— По обвинению в принуждении к сговору. В ложном донесении Короне о приведении приговора в исполнение. И…
Он делает паузу и обводит взглядом развалины часовни.
— И в совершении обряда разрыва истинной связи, запрещённого Короной триста лет назад.
Он закрывает книжицу.
— За последнее, милорд, полагается смерть. Без права выкупа, без права на драконий поединок и без права обжалования.
Вэйран поднимает голову.
Он всё ещё стоит на коленях в снегу, и снег вокруг него тает.
— Как вы узнали? — спрашивает он.
— Ваш управляющий, — говорит Ольгерд, — приехал ко мне в столицу три дня назад. Он привёз ваши книги. Все.
Он поправляет плащ.
— Он сказал: я служил лорду Вэйрану пятнадцать лет, но я никогда не подписывал ложных бумаг.
Гримо стоит у ворот.
Сухонький, лысеющий, в дорожном плаще, с фиолетовыми от чернил пальцами. Он не смотрит на своего хозяина.
Вэйран смотрит на него.
И вдруг усмехается.
— Пятнадцать лет, — говорит он. — Я платил ему втрое против всякого другого управляющего.
— Вы платили ему за порядок, милорд, — говорит Ольгерд. — Он его и соблюдал.
Вэйрана поднимают на ноги. Ему связывают руки — не спереди, а за спиной, и на запястья надевают железо, тяжёлое, с драконьей вязью.
Он не сопротивляется.
Он смотрит на меня, пока его ведут через двор.
— Виенна, — говорит он.
Я не отвечаю.
— Виенна, посмотри на меня.
Я поворачиваю голову.
Он останавливается. Стража останавливается вместе с ним.
— Я не жалею, — говорит Вэйран. — Ни о чём. Кроме одного.
— Кроме чего?
Он молчит секунду.
— Что я не встретил тебя раньше, — говорит он. — До того, как стал таким.
Его уводят.
Я стою посреди двора, и меня наконец начинает трясти. Ольгерд подходит и молча набрасывает мне на плечи свой плащ.
— Идёмте, — говорит он. — Ваш герцог зовёт вас. Он не даёт лекарю к себе прикоснуться, пока вас не приведут.
Он берёт меня под локоть.
— И вот ещё что, девица Ливен, — говорит он, ведя меня через двор. — Королевский Совет собирается через шесть дней.
— Знаю.