Страница 52 из 90
Глава 30. Метка
Свадьбу играют в Даргене на седьмой день. Меня привозят туда накануне вечером, и я впервые вхожу в этот дом через парадные двери, а не через кухонный двор.
Всё то же самое: тёмный камень, квадратные башни, мощёный двор. Восточное крыло так и не достроено, и артельные леса стоят под снегом. Я поднимаю глаза и нахожу окно западного крыла. Второе от угла.
Кабинет Гримо.
* * *
Меня моют, стригут ровно то, что осталось от волос, и одевают.
Платье привезли из столицы. Тяжёлый белый шёлк, серебряное шитьё, воротник до горла. Оно красивое и оно чужое, и в нём я не могу поднять руки выше плеч.
Служанки работают молча. Они не поднимают на меня глаз. Одна из них, совсем девочка, застёгивая крючки на спине, вдруг говорит шёпотом, не разжимая губ:
— Госпожа, я вас помню. Вы носили воду. Осенью.
Я не поворачиваю головы.
— Обозналась, — говорю я.
— Да, госпожа, — так же шёпотом отвечает она.
И застёгивает следующий крючок.
* * *
Гостей мало.
Вэйран не звал двор: свадьба спешная, свадьба стыдная, невеста — та самая воровка, о которой месяц гудела столица. Приехали только те, кто не мог не приехать.
Мои родители в первом ряду. Отец смотрит в пол. Мать держит спину. Лисбет стоит рядом с ней и не сводит с меня глаз. Обряд идёт в даргенской часовне. Она большая, холодная, и я, стоя перед алтарём, машинально считаю швы в кладке.
Пятнадцать рядов. Раствор жирный, серый. Кладут по-южному, наспех. Думай о чём угодно, Виенна. Только не о том, что будет через час. Вэйран берёт меня за руку.
Ладонь у него горячая и сухая. Он сжимает мои пальцы — не грубо, а как хозяин, который проверяет, крепко ли держит.
— Ты не дрожишь, — говорит он тихо, одними губами. — Досадно.
— Извините, милорд.
Он усмехается.
Священник читает.
Я слушаю и не слышу. Слова идут мимо: о союзе, о покорности жены, о власти мужа над домом и над всем, что в доме. «Имущество супругов едино». Вот эта строка. Вот ради неё я стою здесь в чужом белом шёлке.
Я повторяю её про себя, как молитву, потому что больше молиться мне нечем.
— Согласна ли ты, Виенна Ливен, — говорит священник, — принять этого мужа, чтить его и повиноваться ему до конца дней своих?
Тишина.
Я поднимаю голову.
Вэйран смотрит на меня. И вот сейчас, впервые за всё это время, я вижу в его глазах то, чего ждала: он напряжён. Он ждёт моего ответа так, будто от него зависит его собственная жизнь.
Он не победил, пока я не сказала.
— Согласна, — говорю я.
И в этот миг у меня загорается ключица.
Боль короткая, злая, будто мне под кожу вогнали раскалённую иглу. Я хватаю ртом воздух и прижимаю ладонь к горлу. Что-то жжёт. Жжёт так, что темнеет в глазах.
— Виенна? — Голос Вэйрана доносится издалека.
Я отдёргиваю пальцы и смотрю на них.
Пусто.
А потом кто-то в часовне вскрикивает.
Свет.
Он идёт от меня.
Из-под тугого шёлкового воротника, из-под серебряного шитья, пробивается золото. Оно ложится на белый шёлк, на руки священника, на алтарь, на лица людей в первом ряду.
Часовня замирает.
Я рву воротник.
Крючки летят на пол, шёлк расходится, и на моей ключице, там, где всегда была голая кожа, горит золотой узор.
Он живой. Он движется под кожей медленно, как расплавленный металл, и от него по всему телу расходится тепло — не жар, не боль, а тепло, какого я не чувствовала никогда в жизни.
Кто-то падает на колени.
— Метка… — сипит священник, пятясь от алтаря. — Метка Истинной!
Я стою посреди часовни, в разорванном белом платье, и смотрю на собственную ключицу.
Метка Истинной.
Я знаю, что это. Это знают все. Об этом поют на ярмарках и рассказывают детям. Драконья пара. Та, что признана богами и не может быть разорвана ни человеком, ни законом.
Метка вспыхивает у истинной в тот миг, когда она произносит клятву не тому.
Боги не терпят подмены.
Вэйран стоит рядом.
Он смотрит на золото у меня на ключице, и лицо у него совершенно белое.
— Нет, — говорит он.
* * *
Часовня взрывается.
Люди вскакивают, кто-то бежит к дверям, священник роняет книгу и торопливо крестится, приговаривая что-то себе под нос. Мать стоит в первом ряду и смотрит на мою ключицу.
И вдруг я вижу, как её лицо перекашивает — не от ужаса, не от радости.
От расчёта.
Она уже считает. Истинная дракона. Какого дракона? Сколько это стоит? Отец рядом с ней осел на скамью и закрыл лицо руками.
А Лисбет…
Лисбет стоит и смотрит не на меня.
Она смотрит на Вэйрана.
Он берёт меня за плечи.
Он разворачивает меня к себе — резко, так, что я едва не падаю, — и вглядывается в моё лицо.
— Чья? — говорит он.
Голос у него тихий и совсем не похожий на его голос.
— Виенна. Чья это метка?
— Отпустите.
— Чья?!
Он встряхивает меня.
И тут в часовне становится холодно. Не постепенно, не по краям. Сразу, всюду, разом — так, что свечи гаснут все до единой и по каменному полу с шипением расползается лёд.
Двери часовни распахиваются.
Ксаэн стоит в проёме.
Он без плаща, в дорожном, и от него валит пар. Волосы у него в снегу. Он смотрит на меня через всю часовню. На золото у меня на ключице. И я вижу, как он всё понимает — сразу, за одно мгновение, — и как у него подкашиваются плечи, будто с них сняли гору, которую он нёс всю жизнь.
— Виенна, — говорит он.
Голос у него срывается.
Вэйран не отпускает моих плеч.
— Ты, — говорит он, не оборачиваясь. — Значит, ты.
Он медленно поворачивает голову к дверям.
И начинает смеяться.
Он смеётся долго, от души, запрокинув голову, и от этого смеха у меня по спине идёт мороз похуже, чем от льда под ногами.
— Ах, как славно, — говорит он, вытирая уголок глаза. — Как славно, д'Аргалл. Ты и представить не можешь, как ты мне сейчас помог.
Он отпускает меня и делает шаг вперёд.
— Милорды, — говорит он громко, обводя рукой перепуганную часовню. — Вы все свидетели. Вы видели метку. Вы видели, чья она.
Он поворачивается к Ксаэну.
— Королевский Совет вчера отдал мне эту женщину. Официально, при канцлере, по приговору. — Он улыбается. — А сегодня выяснилось, что она истинная герцога д'Аргалла. Того самого, что прятал её в своём доме два месяца. Того самого, что дрался за неё, ссорился из-за неё с Даргеном и требовал от Совета отдать её ему.
Он делает паузу.