Страница 45 из 90
Глава 26. Каменный мешок
Столичная тюрьма стоит за рекой, и её видно издалека: приземистая, серая, без единого окна на нижнем ярусе. Кладка старая, добротная, насухую. Я усмехаюсь, и офицер, который везёт меня, косится с испугом.
Второй раз в жизни меня привозят в дом, построенный на совесть.
* * *
Камера маленькая. Три шага в длину, два в ширину. Соломенный тюфяк, ведро, окошко под потолком с решёткой. После Обители она кажется мне почти уютной. Здесь, по крайней мере, никто не притворяется, что заботится о моей душе.
Первые два дня меня не трогают. Приносят воду и хлеб, забирают ведро, и всё. На третий день приходит стряпчий. Он молодой, потный и очень старается быть значительным.
— Девица Ливен, я назначен вашим защитником. Меня зовут мэтр Верон.
— Кем назначены?
— Советом.
Ну конечно.
— Мэтр Верон, — говорю я. — Вы читали дело?
— Читал. — Он раскладывает на коленях бумаги. — И я обязан вам сказать: дело безнадёжно. Вы проникли в дом лорда Вэйрана под чужим именем, вскрыли ларец и похитили счётную книгу. Это доказано. Вы обрушили башню обители, из-за чего сгорел архив. Это вы признали сами перед королевским дознавателем.
— Признала.
— Так вот. — Он поднимает на меня влажные глаза. — Единственное, что я могу для вас сделать, это выторговать снисхождение. Если вы признаете вину и попросите милости, вас, возможно, не повесят. Вас сошлют.
— Куда?
— В обитель, — говорит мэтр Верон.
Я смотрю на него.
Он ёрзает.
— В другую, разумеется, — торопливо добавляет он. — Есть очень достойные обители на юге…
* * *
Он приходит и на четвёртый день. И на пятый. Каждый раз он приносит один и тот же лист — признание — и каждый раз кладёт его передо мной.
— Подпишите, девица Ливен. Так будет лучше для вас.
— Мэтр Верон, — говорю я на пятый день. — Скажите мне честно. Кто вам платит?
Он краснеет пятнами.
— Совет назначил…
— Я спросила, кто платит.
Он собирает бумаги и уходит, не попрощавшись.
* * *
Я не сплю ночами.
Не от страха, а от арифметики. Я лежу на тюфяке, смотрю в темноту и считаю. Двенадцать дней до слушания. Прошло пять. Что есть у нас? Две книги. Сорок одна женщина. Двадцать три тела под полом. Мэтр Ольгерд с его записями.
Что есть у них? Закон.
Я украла книгу. Это правда, и от неё никуда не деться. Всё, что мы нашли, добыто моими руками, а мои руки — руки воровки. Значит, они выбьют опору. Не оспаривая ни единой цифры, они просто скажут: доказательства получены преступлением, а стало быть, их нет.
И книги вернут Вэйрану.
Думай, Виенна.
Как отделить книгу от того, кто её украл? Я лежу и перебираю это так и эдак, пока не начинает светать. А потом сажусь на тюфяке. Потому что вспоминаю мэтра Ольгерда и его слова: «Я на стороне бумаги. Что запишу, то и будет».
Он записывал всё.
Он записал плиты. Он записал крупу. Он записал засов с внешней стороны двери. И он записал двадцать три тела.
А тела я не крала.
— Мэтр Верон, — говорю я на шестой день, едва он входит. — Мне нужна бумага и перо.
Он мнётся.
— Я не уполномочен…
— Вы мой защитник. — Я смотрю на него. — Вы обязаны передать в Совет мою письменную просьбу. Это моё право, и оно записано в Уложении. Я читала.
Он бледнеет.
— Вы читали Уложение?
— От корки до корки. У герцога хорошая библиотека.
Он приносит бумагу и перо. Я пишу, стоя на коленях у тюфяка и подложив под лист доску. Прошение короткое. В нём я не оправдываюсь и не прошу милости. Я прошу Совет о трёх вещах.
Первое: разделить два дела. Дело о краже книги и дело об обители. Пусть меня судят за кражу, я не отпираюсь. Но пусть обитель судят отдельно, потому что двадцать три женщины под полом лежали там задолго до того, как я родилась.
Второе: пусть на слушании по обители мои слова вообще не звучат. Ни одного. Пусть говорят те, кто там был.
Третье.
Я останавливаюсь и долго смотрю на лист. Третье: пусть Совет вызовет мою мать, Одетту Ливен, и спросит у неё под присягой, знала ли она, за что платит.
Я ставлю подпись.
— Передайте это в Совет, — говорю я. — И проследите, чтобы прошение внесли в реестр. Мэтр Верон, я знаю, как это делается. Если вы его потеряете, я скажу об этом вслух в зале, при всех.
Он забирает лист трясущимися руками.
* * *
На седьмой день дверь открывается не в час.
Я поднимаю голову.
На пороге стоит Вэйран.
Он входит и оглядывает камеру: тюфяк, ведро, окошко. Стражник за его спиной закрывает дверь.
— Ты похудела, — говорит Вэйран.
— Вы уже это говорили. Дважды.
Он усмехается и садится на край тюфяка — спокойно, будто в собственной гостиной. От него пахнет улицей, морозом и табаком, и от этого запаха у меня сводит горло: я семь дней дышала камнем и ведром.
— Я пришёл за книгой, — говорит он.
— Её у меня нет.
— Знаю. Она у д'Аргалла. — Он разглядывает свои перстни. — Но он отдаст её, если ты попросишь.
— Не отдаст.
— Отдаст, — говорит Вэйран. — Если будет знать, что иначе тебя повесят.
Я молчу.
Он поднимает на меня глаза.
— Слушай меня внимательно, Виенна. Я не буду повторять. — Голос у него ровный, почти ласковый. — Ты пишешь ему записку. Всего одну строчку: «Отдай книги, иначе я умру». Он привезёт их в тот же день, и ты это знаешь не хуже меня.
— И что дальше?
— Дальше я забираю обе книги, отзываю все обвинения, и через месяц ты моя жена. Ты живёшь в Даргене, в тепле, с прислугой, и до конца дней не видишь ни ямы, ни верёвки.
— А обитель?
— А обитель, — говорит он, — просто сгорела.
Он произносит это без всякого выражения, как говорят о погоде. Я сижу на полу, обхватив колени, и смотрю на него. И вдруг понимаю, что мне совсем не страшно.
— Нет, — говорю я.
Он не удивляется.
— Тебя повесят, — просто говорит он.
— Возможно.
— Виенна. — Он подаётся вперёд, опершись локтями о колени. — Я видел, как вешают женщин. Это не быстро и не красиво. Ты будешь висеть во дворе, а двор будет полон народу, и никто из тех сорока одной бабы, которых ты вытащила, тебе не поможет.
— Знаю.
— Ты не понимаешь, — говорит он тихо. — Ты умрёшь. Совсем. Тебя не станет.
И вот тут я вижу это.
В его тёмных глазах — впервые за всё время — мелькает что-то, чего я никогда там не видела. Он не хочет, чтобы меня повесили.