Страница 27 из 90
Глава 16. Двадцать фунтов уксуса
— Ты сошла с ума, — говорит Ксаэн.
Мы стоим в его столичном кабинете над моей доской, исчерченной углём. За окном темнеет, слуга приносит свечи и торопливо уходит.
— Возможно, — соглашаюсь я. — Но послушайте.
Я разворачиваю доску к нему.
— Ларец кован из железа. Стенки в палец, крышка на скрытых петлях, замок хитрый. Курт говорит, Гримо носит ключ на шее. Вскрывать ларец глупо: он простоит дольше нас обоих.
— И?
— И его не надо вскрывать. — Я показываю углём. — Он прикован цепью к кольцу. Кольцо вбито в пол. Пол известняковый.
Ксаэн молчит, ожидая.
— Известняк мягкий, — говорю я. — Его берут только туда, где не жалко. Он тянет в себя воду и боится кислоты. Отец при мне гасил в уксусе целые плиты, когда надо было снять старый раствор.
— Ты хочешь растворить пол?
— Я хочу выгрызть камень вокруг кольца. — Я обвожу углём кружок. — Крепкий уксус, соль и время. За ночь известняк вокруг кольца станет рыхлым, как сухарь. Дальше шпунт, молоток, десяток ударов, и кольцо выйдет вместе с крошкой. Цепь можно вытянуть. Ларец забрать целиком.
— Он весит четыре пуда.
— Значит, понесёте вы.
Ксаэн наконец поднимает на меня глаза.
— А сколько времени тебе нужно?
— Ночь на кислоту. Утро на камень. — Я откладываю уголь. — Значит, мне нужно попасть в кабинет управляющего дважды. Один раз ночью и один раз наутро.
— Это невозможно.
— Возможно, если я буду там жить.
Он смотрит на меня так долго, что я слышу, как в камине оседают угли.
— Объясни.
— В Даргене строят, — говорю я. — Курт рассказал: Вэйран третий год перестраивает восточное крыло, и работы идут скверно, потому что южный камень крошится. Мне нужен предлог находиться в доме и ходить с инструментом. Такой предлог у меня есть.
— Ты придёшь как каменотёс.
— Как подмастерье. — Я поправляю рукав. — Женщин в артелях не держат, но подмастерье, который таскает мешки, месит раствор и молчит, никого не занимает. Обстригусь короче, надену куртку с чужого плеча, вымажу лицо. Я двадцать лет провела в мастерской, ваша светлость. Я умею говорить с камнетёсами так, что они меня не отличат от своих.
— А если тебя узнают?
— В Даргене меня видели трое. Один лежит у вас на кухне и просит добавки. — Я пожимаю плечами. — Остальные двое остались у Вэйрана. Едва ли их выпустят к артельщикам.
— А сам Вэйран?
— Вэйран сидит в столице и просидит там до конца срока, — говорю я. — Он ждёт пятнадцатого дня. Он хочет забрать меня при всём Совете, на глазах. Ради этого он не уедет.
Ксаэн отходит к окну. Стоит спиной, заложив руки, и долго молчит.
— Если тебя схватят в Даргене с инструментом в руках, — произносит он наконец, — тебя даже не станут судить. Тебя повесят как воровку, и это будет законно.
— Знаю.
— Ты понимаешь, что я не смогу тебя защитить? Я не имею права ступить на землю Даргена.
— Понимаю.
— Тогда почему ты идёшь?
Я подхожу и встаю рядом с ним у окна. Внизу по мостовой ползёт фонарщик со своей лестницей.
— Потому что ларец стоит в известняке, — говорю я. — И потому что в этом доме про известняк знаю только я.
Он поворачивает голову.
При свече видно, как у него на скуле дёргается желвак.
— Есть и другая причина, — тихо добавляю я. — Если через четырнадцать дней доказательств не будет, я вернусь к нему. А вы встанете перед Советом и принесёте ему извинения. Вслух.
— Меня это не пугает.
— Меня пугает. — Я поднимаю на него глаза. — Я не хочу это слышать, ваша светлость.
* * *
Собираемся мы два дня.
Марта достаёт мне куртку и штаны с сына конюха, стирает их дважды, а потом сама же вываливает в золе, потому что чистый подмастерье выглядит подозрительнее грязного. Она стрижёт меня на кухне овечьими ножницами, поджав губы, и не говорит ни слова, пока не заканчивает.
— Госпожа, — произносит она наконец, сметая волосы с моих плеч. — Вы вернётесь?
— Вернусь.
— Вы врёте.
— Вру, — соглашаюсь я. — Но я постараюсь.
Курт чертит мне даргенский двор в третий раз, потом в четвёртый. Показывает, где спят артельщики, откуда носят воду, в каком часу меняется стража у западного крыла.
— В шестом часу вечера у них ужин, — говорит он. — Гримо в это время всегда идёт в трапезную. Кабинет запирает, но ключ вешает на гвоздь за косяком. Он это делает пятнадцать лет, госпожа. Ему лень.
Я откладываю уголь.
Вот она, линия. Не в замке, не в цепи, не в железе. В том, что человеку лень.
* * *
Вечером накануне отъезда Ксаэн приходит ко мне сам. Он молча кладёт на стол свёрток. Я разворачиваю холст и замираю.
Инструмент. Новый. Скарпель, троянка, два зубила, шпунт, молоток с обмотанной кожей рукоятью. Сталь тёмная, хорошей ковки, кромки заточены остро и ровно.
Я беру зубило и пробую пальцем. Оно ложится в руку так, будто его делали по моей ладони.
Так и есть.
— Я снял мерку, — говорит Ксаэн, не глядя на меня. — С той рукояти, которой ты работала во дворе. Кузнец ковал три дня.
Я стою и смотрю на этот инструмент, и в горле у меня встаёт ком, который я не могу проглотить. Меня продали. Меня морили голодом. Меня травили собаками по снегу.
А этот человек три дня ковал мне зубила по руке.
— Ваша светлость…
— Не благодари. — Он всё ещё смотрит в сторону. — Марта говорит, я этого не выношу.
— Я и не собиралась. — Голос садится, и я откашливаюсь. — Я собиралась спросить, где вы взяли мерку с моей ладони.
Он наконец поворачивается. И я вижу, как лёд в его глазах даёт трещину.
— Виенна, — говорит он.
Он делает шаг ко мне. Один. От него тянет холодом и можжевельником, и я слышу, как он дышит.
— Если ты не вернёшься, — произносит он очень тихо, — я сожгу Дарген дотла и лягу рядом с ним.
Он поднимает руку. Кончиками пальцев касается моих остриженных волос у виска. Прикосновение холодное, короткое.
И тут в дверь колотят.
На пороге стоит гвардеец, и лицо у него белое.
— Ваша светлость. Из Обители.
Ксаэн отшатывается от меня так, что задевает стол.
— Говори.
— Наш человек прислал весть. — Гвардеец сглатывает. — Настоятельница начала чистку. За два дня вывезли восемнадцать женщин. Возами, ночью. Куда, никто не знает.
У меня внутри всё падает.
— А те, кого не вывозят? — спрашиваю я.
Гвардеец смотрит на меня и не отвечает.
— Те, за кого никто не платит, — говорю я. — Те, кто никому не нужен. Что с ними?